Денис Нивакшонов – Янтарный (страница 2)

Катя кивнула. — Тогда, может, узнаешь, кто это нарисовал? Или когда это было? Мне кажется, это важно.

Он повернулся и вышел, оставив её одну в полумраке фойе перед огромным рисунком.

Катя ещё раз посмотрела на фреску. И вдруг ей показалось, что улыбка у одной из девушек с белым фартуком стала чуть шире. А может, это просто сыграл свет. Она резко развернулась и почти побежала к выходу, к свету, к грязной, разбитой, но реальной улице. Ей вдруг страшно не захотелось оставаться здесь одной наедине с мёртвыми орхидеями и нарисованными улыбками.

Она даже не заметила, как из баллончика, зажатого в её потной ладони, на пол упала чёрная, жирная капля. Первая и пока единственная капля настоящего, живого протеста в этом царстве тихой, пыльной ностальгии.

Голос из шума

Витёк обитал на свалке. Не на той, куда вывозили бытовой мусор, а на Свалке Истории — в старом гараже своего отца, напичканном железным хламом ушедшей эпохи. Здесь пахло озоном, канифолью и ржавчиной. Для Вити это были лучшие духи в мире.

Он склонился над столом, заваленным платами, проводами и самодельными приборами. В центре этого хаоса, как алтарь, стоял его главный проект — самодельный радиоприёмник, собранный из списанного оборудования с завода минеральных вод. Он был уродлив, но могущественен, способен ловить волны от самого Киева до Ростова.

Витёк искал «Голос Америки». Не потому что жаждал крамолы, а просто потому что это было сложно. Это была техническая задача, пасьянс из частот и помех, который нужно было разгадать. Вызов.

Но в последние дни эфир вёл себя странно. Сквозь привычный хор дальнобойщиков, скучающих таксистов и бракующих радиолюбителей пробивался новый сигнал. Слабый, на самой границе слышимости, он всегда был на одной и той же частоте.

Витёк настраивал ручки, вживив в наушники. В ушах шипело и трещало, словно кто-то жарил яичницу на гигантской сковородке. И вдруг — прорыв.

Не музыка. Не голос диктора. Это был… шум зала. Тот самый, невнятный гул десятков голосов, лязг посуды, сдержанный смех. Тот звук, что бывает в переполненном кафе перед началом какого-нибудь мероприятия.

Витёк замер, вслушиваясь. Сердце заколотилось от азарта. Что это? Остатки какой-то старой радиопостановки? Передача из какого-то клуба?

И сквозь этот гул пробился ясный, чистый голос. Женский, молодой, полный неподдельного, идейного энтузиазма.

«…и мы видим, как наши труды преображают родной посёлок! Уже в следующем году, по плану, начнётся строительство нового жилого микрорайона для работников завода „Металлист“ и…»

Голос был настолько живым и настоящим, что Витёк невольно огляделся по сторонам, будто ожидая увидеть дикторшу прямо в гараже.

«…а сейчас у микрофона замечательный бригадир слесарей-сборщиков, ударник коммунистического труда, товарищ… товарищ…»

Голос запнулся. В эфире на секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь тем же шумом зала. Потом раздался лёгкий, смущённый смешок.

«Простите, радиослушатели! Совсем растерялась от волнения! Товарищ Аркадий Петрович! Расскажите нам о ваших успехах!»

Витёк не понимал. Это была какая-то пародия? Чья-то странная шутка? Но звучало это… искренне. Слишком искренне.

Он потянулся к блоку питания, чтобы попробовать сместить частоту, и задел рукавом паяльник. Раскалённое жало со звоном упало на пол.

— Чёрт! — выдохнул Витёк, срывая наушники.

Он поднял паяльник, проверил, не перегорел ли. Когда снова надел наушники, эфир был пуст. Только стандартные помехи и треск. Тот голос, тот шум зала — исчезли. Как будто и не было.

Витёк откинулся на спинку стула, раздражённый. Проклятая случайность. Он был уверен, что был на пороге какого-то открытия.

Его взгляд упал на самодельный спектроанализатор — маленький экранчик, подключённый к приёмнику. Он показывал визуальную картинку эфира. И сейчас, когда голос умолк, на экране всё ещё оставалась тонкая, ровная полоса сигнала на той самой частоте. Абсолютно чистая, без малейших колебаний. Так не бывает. Любая передача, даже самая качественная, даёт хоть малейшие всплески.

Этот сигнал был идеально ровным. Мёртвым. Как прямая линия на электрокардиограмме.

По спине Вити пробежал холодок. Не страх. Нет. Техническая необъяснимость пугала его куда больше всяких призраков. Призраков не существует. А вот аномалии в эфире — существуют и у них должна быть причина.

Он вскочил, схватил с полки потрёпанную блокнотную тетрадь — свой «бортовой журнал» — и начал записывать: дата, время, частота, описание сигнала. Потом он взял карту посёлка, которую когда-то стащил из кабинета отца, и начал набрасывать на ней круги. Три точки. Сторож с кирпичного завода. Дядя Миша. И… откуда мог идти этот сигнал? Он был слишком чистым для далёкой передачи. Источник должен быть рядом.

Его палец остановился на здании в центре посёлка. На Доме культуры «Дружба».

Витёк помнил, как года два назад, перед самым закрытием, там пытались модернизировать радиоузел. Завозили какое-то оборудование. Может, что-то осталось? Может, что-то включилось самопроизвольно?

Он посмотрел на свои записи, на карту. Уравнение не сходилось. Логика говорила одно, а странное, щемящее чувство — другое. Этот голос… он был таким полным жизни. Такой яркой контрастной вспышкой на фоне унылого эфира умирающего посёлка.

Он швырнул карандаш на стол. Надо будет зайти туда. Проверить. Одному как-то не очень хотелось.

Мысль о Лёхе и его рации пришла сама собой. Лёха с его скепсисом был идеальным напарником для такой вылазки. Он бы не дал разгуляться глупым фантазиям.

Витёк вышел из гаража. Вечерело. Воздух остывал. Он глянул на дом напротив, где жил дядя Миша. Окно на первом этаже было освещено. И там, в рамке окна, сидела неподвижная силуэтная фигура.

Витёк поправил очки и пригляделся. Да, это он. Сидит и смотрит перед собой. Как статуя.

И тут Витёк заметил нечто, от чего кровь действительно похолодела. На наружном подоконнике того окна тоже лежала ровная, нетронутая ветром полоса пыли. И на соседнем окне. И на крыше сарая во дворе.

Всё было покрыто этим идеальным, мёртвым, неестественным слоем. Словно весь посёлок медленно запечатывали в герметичный контейнер.

Витёк резко повернулся и почти бегом направился к дому Лёхи. Уравнения были к чёрту. Ему вдруг очень понадобилось услышать голос живого, настоящего человека. Даже если это будет циничный Лёха.

Дежурная часть

Квартира Лёхи погрузилась в тишину. Ту самую, густую, звенящую тишину, что бывает только глубокой ночью, когда кажется, что весь мир вымер, и ты остался один на заброшенной планете.

Он лежал в кровати и не спал. Перед глазами стояли то фреска из ДК, то остекленевший взгляд дяди Миши, то серьёзное лицо Кати. Уравнение не сходилось. Данных было мало, а переменные слишком абстрактные: «пыль», «сон», «ностальгия». Он ненавидел такую неопределённость.

Из-за стенки доносился приглушённый голос отца. Пётр Иванович говорил по телефону. Лёха автоматически прислушался — привычка сына милиционера.

— Да, Ивановна, понимаю… Нет, не стоит беспокоиться. Мужики с МЧС сказали, что конструкция устойчивая… Да, я заеду завтра, посмотрю… Спите спокойно.

Пауза. Скрип табуретки.

— Алло? Сергей? Это Пётр… Слушай, насчёт того пацана… Да, того самого, который устроил драку у пивного… Нет, не сажай. Отпусти. Скажи, что я велел. У него мать болеет, одна его кормит… Что? Да похуже бывает. Просто отпусти.

Ещё пауза, более длинная. Лёха слышал, как отец тяжело вздыхает.

— Не знаю, Серёг… Не знаю. Устал я, брат. Иногда смотрю на них, на этих пьяниц и дебоширов, и думаю — а может, они и не неправы? Может, они хоть так от этого всего отключаются? А мы тут как последние лохи… Ну ладно, болтаем. Спокойной.

Трубка брошена на рычаг. Тишина. Потом — звук открываемого шкафа, лязг металла. Отец сдавал табельное оружие в дежурную часть после смены, значит, сейчас он доставал свой старый, личный охотничий карабин. Ритуал чистки оружия перед сном был для него лучшей терапией.

Лёха слышал привычные, убаюкивающие звуки: щелчок затвора, шелест ветоши, скрежет шомпола. Он уже начал погружаться в сон, как вдруг звуки прекратились.

Прошла минута. Две. Тишина за стеной была неестественной.

Лёха приподнялся на локте. «Уснул за столом», — мелькнула тревожная мысль. Он бесшумно встал и приоткрыл дверь.

Пётр Иванович сидел за кухонным столом. Карабин лежал перед ним в разобранном виде. Но он не чистил его. Он не двигался. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, и его сильное, обычно собранное лицо было расслабленным и пустым. В его глазах отражался тусклый свет настольной лампы, но самого света в них не было.

Лёха замер, чувствуя, как холодок страха пробегает по спине. Нет. Только не он.

— Отец? — тихо позвал он.

Пётр Иванович не отреагировал. Его грудь медленно и ритмично поднималась. Он не спал. Он был в сознании. Но он был не здесь.

Лёха сделал шаг вперёд. Его взгляд упал на стол. Рядом с деталями карабина лежала старая, потёртая фотография. Лёха узнал её. На ней был изображён молодой Пётр Иванович в милицейской форме, стоявший рядом с только что пойманным угонщиком. Отец часто рассказывал эту историю — как он, тогда ещё молодой сержант, задержал преступника голыми руками. Это была его звезда, его лучший момент.