Денис Нивакшонов – Прусская нить (страница 84)

— Я тоже, дочка, — ответил он не оборачиваясь. — Я тоже.

Утро свадьбы началось затемно. Женни Вейс явилась в дом, когда первые петухи ещё не успели откричать, растолкала всех, разогнала по углам и взяла командование на себя.

— Анна, не стой столбом, тащи муку, ядрёную, просеянную дважды. Иоганн, марш во двор, наруби лучины, печь топить будем не на шутку. Николаус, чего сидишь? Иди-ка лучше дров подбрось в очаг, да воды натаскай, сейчас такое начнётся — не продохнёшь.

— А что начинается? — спросил Николаус, натягивая рубаху.

— А то и начинается, — Женни поджала губы, но в глазах плясали весёлые искорки. — Суп варить будем. Утренний. По-нашему, по-немецки. Чтобы гости, значит, подкрепились перед церковью, да и невесте сил набраться.

Она уже хозяйничала у печи, засучив рукава, и вскоре по дому поплыл наваристый дух — хлебный суп на мясном бульоне, сдобренный луком и кореньями. Женни сыпала в чугунок пригоршни сухарей, помешивала длинной деревянной ложкой и приговаривала:

— Это не просто еда, это обычай. Хлеб — он единство даёт. Кто с нами суп ест, тот за молодых душой болеть будет.

К рассвету в дом начали собираться первые гости — ближайшая родня, крестные, самые близкие друзья. Во дворе расставляли лавки, выкатили бочонок с пивом, женщины хлопотали у столов. Шум постепенно нарастал.

Лена всё это время сидела в своей комнате, куда никому, кроме самых близких, входа не было. Там, при запертых дверях, подруги и тётки совершали главное таинство — одевание невесты.

Николаус в этой суете был сам не свой. Он топтался во дворе, перебирал поленья, пинал незадачливого петуха, который лез под ноги. Готфрид, пришедший с раннего утра, подсел к нему на лавку, крякнул:

— Нервничаешь? — спросил Готфрид, подсаживаясь на лавку.

— А ты не нервничал, когда Анну замуж отдавал? — ответил Николаус.

Готфрид усмехнулся, почесал затылок.

— Я? Я тогда переволновался так, что сам ничего не соображал. Хорошо, хоть твой товарищ Йохан рядом был — и порядок блюл, и тосты говорил, и за всем следил. Почитай, за браутфюрера отработал.

— За браутфюрера? — переспросил Николаус. — Это кто такой?

— Ну, распорядитель свадебный, — пояснил Готфрид. — Обычай такой: чтоб был человек, который свадьбу ведёт, молодых оберегает, порядок блюдёт. У нас в старых семьях без этого нельзя. А у вас с Анной тогда дружка не было, ты сам за всё отвечал, да Йохан помогал.

Николаус кивнул, вспоминая.

— Йохан тогда и камзол мне помогал надевать, и за столом рядом сидел, — сказал он. — Но чтобы специальный человек — такого не было.

— Так то ж ты чужак был, — Готфрид хлопнул его по плечу без обиды, скорее по-свойски. — Анна-то наша, Вейсов, а для тебя поблажку сделали — жених пришлый, безродный, какие уж там обряды. Сами понимали: не до жиру, быть бы живу. А у Лены всё иначе. Она хоть и Гептинг по отцу, а кровь в ней наша, вейсовская, да и Беккеры — семья старинная, уважаемая. Тут уж по-настоящему надо, со всеми обычаями. Кто у вас будет? Я думал, может, Иоганна поставим? Он парень видный, речь держать умеет.

Николаус задумался. Действительно, нужен был человек, который поведёт свадьбу, будет следить за порядком, говорить тосты, отгонять нечистую силу. В старые времена, говорят, браутфюрер даже мечом на пороге церкви кресты чертил, чтобы молодых сглаз не взял.

— Иоганн, — решил он. — Кому ж ещё, как не брату.

Когда солнце поднялось достаточно высоко, Женни велела накрывать на стол. В горницу внесли миски с дымящимся утренним супом, нарезали свежий хлеб, выставили крынки с молоком. Гости — теперь их собралось уже под сорок человек — расселись кто где: за столом, на лавках вдоль стен, на принесённых с улицы табуретах.

Лена в это время уже была одета. Женни, Анна, Марта и две другие тётки колдовали над ней последние полчаса, и вот дверь комнаты отворилась.

Николаус поднял глаза и замер.

Лена стояла на пороге в белом платье — простого покроя, но сшитого с таким тщанием, что каждый шов, каждая складочка ложились ладно и красиво. Волосы её, светлые, пепельные, были убраны в высокую причёску, которую венчал миртовый венок — живые веточки, перевитые белыми лентами. В руках она держала букетик полевых цветов — васильки, ромашки, клевер.

— Ну как? — спросила она тихо, переводя взгляд с матери на отца.

Анна молча вытирала глаза краем фартука. Женни, стоявшая позади, шмыгала носом и делала вид, что поправляет платье.

Николаус подошёл к дочери. Хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он просто обнял её — крепко, как в детстве, когда она была маленькой и плакала от разбитой коленки.

— Красавица ты моя, — выдохнул он наконец. — Ну, пойдём. Пора.

Но прежде чем идти, полагался обряд прощания.

Лена вышла на середину комнаты, где собрались все домашние. Гости притихли. Иоганн, в новом камзоле, с деревянным жезлом в руке — знаком браутфюрера — встал рядом с сестрой.

— Дорогие родители, — начал он торжественно, но голос чуть дрогнул, — от имени моей сестры Лены, вашей дочери, я благодарю вас за воспитание, за ласку, за труды ваши и за приданое, что вы ей собрали. Низкий вам поклон.

Лена поклонилась отцу и матери в пояс. Анна шагнула к ней, обняла, заплакала навзрыд, уже не таясь. Женни тоже утирала слёзы, но крепилась.

— Благослови тебя Господь, доченька, — сказал Николаус, положив руку на голову Лены. — Живи в любви да согласии с мужем своим.

Потом повернулся к Иоганну, положил руку ему на плечо:

— А ты, сынок, смотри за порядком. Дружка — не просто должность, ты теперь за сестру отвечаешь. Чтоб всё честь по чести было.

Иоганн кивнул серьёзно, трижды стукнул жезлом об пол — так требовал обычай. Потом повернулся к сестре:

— Пора, Лена. Там у ворот уже, поди, цепь натянули, выкупа ждут.

И точно: когда свадебная процессия — Лена под руку с отцом, Иоганн с жезлом впереди, за ними Анна, Женни, Марта, Готфрид, гости, музыканты — вышла со двора, дорогу преградила верёвка, которую держали мальчишки и девчонки всей улицы.

— Стой! — закричал главный заводила, вихрастый паренёк лет двенадцати. — Не пустим, пока не заплатите!

Иоганн, как и полагалось браутфюреру, вышел вперёд, достал из кармана горсть медяков.

— А сколько хотите?

— А сколько не жалко! — засмеялись дети.

Иоганн бросил монеты на землю, мальчишки кинулись собирать, верёвка упала. Процессия двинулась дальше, но на следующем перекрёстке их ждала новая засада — парни постарше, с цепью, натянутой поперёк улицы. Тут уж медяками не отделаешься.

— Эй, браутфюрер! — крикнул здоровенный детина, подмастерье кожевника. — Невеста больно хороша, так просто не отдадим! Тащи вино!

Иоганн, не будь дурак, махнул рукой, и двое гостей выкатили бочонок с пивом. Парни мигом цепь побросали, налетели на угощение.

— Ну, с Богом, — сказал Николаус, когда дорога очистилась.

Церковь Святой Марии Магдалины была полна. Родня, соседи, знакомые, члены гильдии — все, кто знал и уважал семьи Вейсов, Гептингов и Беккеров, собрались смотреть, как Лена замуж выходит. Лена под руку с отцом шла по проходу к алтарю, где ждал Томас — бледный, взволнованный, но счастливый. Рядом с ним стоял его браутфюрер — молодой подмастерье с пышным бантом на камзоле.

Николаус остановился перед женихом. Посмотрел прямо в глаза. Тот выдержал взгляд — не отвёл, не заморгал, хоть и побледнел слегка.

— Береги её, — сказал Николаус коротко. — И будьте счастливы.

— Будем, — ответил Томас. Голос у него сел, но прозвучал твёрдо.

Николаус передал ему руку дочери. И на мгновение, всего на мгновение, задержал их соединённые ладони в своей. Тёплые, живые, молодые.

Иоганн, стоявший рядом, трижды прочертил жезлом на каменном полу перед молодыми кресты — от сглазу, от порчи, от лиха. Пастор, старый знакомый, только головой покачал на это язычество, но спорить не стал — обычай есть обычай.

Потом началась служба. Николаус стоял в толпе рядом с Анной и смотрел, как свет из высоких окон падает на дочь, делая её почти неземной. Рядом всхлипывала Женни. Готфрид кашлял в кулак, скрывая волнение.

После венчания — свадебный пир. Столы накрыли во дворе у Вейсов — места в доме не хватило бы и на треть гостей. Длинные доски на козлах, уставленные едой так, что яблоку негде упасть. Жареные поросята с яблоками в зубах, гуси, утки, пироги с капустой, с мясом, с творогом, с маком, соленья, копченья, пиво, наливки, вино, припасённое с довоенных ещё времён.

Музыканты — скрипка, кларнет, виолончель — наяривали так, что пыль столбом. Молодёжь отплясывала, не жалея ног. Старики сидели вдоль стен, степенно беседовали, вспоминали свою молодость и одобрительно кивали, глядя на молодых.

Иоганн, как главный браутфюрер, не знал покоя — то тост скажет, то песню заведёт, то молодых на танец выведет, то ссору какую разнимет. Жезл его мелькал то тут, то там, отмечая, где порядок нужен.

Николаус сидел в кругу своих. Рядом, как всегда, пристроился Йохан — его правая рука ещё в те годы, когда они вместе таскали пушки. За двадцать лет друг почти не изменился: всё такой же кряжистый, медлительный, с добрыми маленькими глазами. Только виски совсем побелели.

Напротив, с кружкой пива, расположился Фриц — берлинец, который и в мирное время не утратил своей хитроватой улыбки. Он специально выбрался из города, где теперь держал небольшую табачную лавку, и сиял так, будто сам женился.