Денис Нивакшонов – Прусская нить (страница 60)

— Значит, решено? — вдруг мягко спросила Анна, переводя взгляд с сына на Йохана. — Ты будешь его крёстным?

Великан положил ломоть хлеба и вытер руки о холщовые штаны. Его лицо стало серьёзным, даже озабоченным.

— Решено-то решено, Анна. Только я человек простой, не книжный. Заповеди помню, молитву «Отче наш» знаю, а насчёт обрядов… В нашей деревне пастор раз в полгода бывает, всё мимо меня как-то.

— Обряд — дело наживное, — спокойно сказал Николаус. Он встал, подошёл к полке и взял оттуда толстую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте. — Главное — не церемония, а обещание. Обещание перед Богом и перед нами наставлять его в вере и быть ему опорой. Вот что такое быть крёстным.

Он положил книгу на стол. Это была Лютерова Библия в немецком переводе, самый распространённый и важный предмет в любом протестантском доме.

— Давай сделаем сейчас, как можем, по-семейному, — предложила Анна. Она налила в чистую глиняную чашу воды из кувшина. — А уж мы потом, когда будет возможность, сходим в кирху к пастору, чтобы имя в церковную книгу вписать. Главное — твоё обещание здесь и сейчас. Оно-то и есть основа всего.

Йохан облегчённо выдохнул. Такой порядок — от простого к сложному, от сердца к церкви — был ему понятен.

— Ладно. Говори, что делать.

— Для начала — ответь, — сказал Николаус, раскрывая Библию на заданной закладкой странице. — Веришь ли ты в Господа нашего Иисуса Христа и обещаешь ли, по мере сил своих, помочь нам, родителям, воспитать Иоганна в христианской вере, по Слову Божьему?

Йохан выпрямился на стуле. В его голосе не было и тени прежней шутливости, только твёрдая, как гранит, убеждённость.

— Верую. И обещаю. Как перед Богом.

— Тогда давай вместе, — кивнул Николаус.

Анна взяла сына на руки и поднесла к чаше. Николаус зачерпнул пальцами немного воды. Йохан, после секундной растерянности, решительно последовал его примеру.

— Иоганн, — начал Николаус, и его голос приобрёл непривычно торжественное звучание. Он трижды, лёгким движением, коснулся влажными пальцами лба младенца. — Я крещаю тебя во имя Отца…

— …и Сына, — подхватил Йохан, делая то же самое своим грубым, осторожным пальцем.

— …и Святого Духа, — закончили они хором, завершая троекратное окропление.

— Аминь, — тихо, но чётко сказала Анна.

На мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи. Потом Иоганн фыркнул, почувствовав прохладу воды, и все трое невольно улыбнулись.

— Вот теперь ты официально мой крестник, — пробурчал Йохан, и его ладонь, тяжелая и тёплая, легла на голову ребёнка уже не как рука гостя, а как рука крёстного отца. — Будешь шалить — отвечать передо мной будешь. Понял?

Малыш, конечно, ничего не понял, но ухватился за его палец, и это было принято как знак согласия.

— Теперь прочтём, — сказал Николаус, проводя рукой по страницам Библии. Он нашёл нужное место — строки из Евангелия от Марка, где Христос говорит о детях. Его голос, читающий знакомые с детства (и с прошлой жизни) слова, звучал ровно и ясно, наполняя комнату тем особым миром, который рождается только от древних, неспешных текстов.

Йохан слушал, склонив голову. Анна, прижав к себе сына, смотрела на мужа с безмолвной благодарностью. В этот момент не было ни войн, ни страхов, ни тоски. Была только эта комната, эта семья и это простое, прочное обещание, данное перед лицом вечности.

Когда чтение закончилось, Йохан первым нарушил тишину.

— Ну, а теперь, — сказал он, и в его голосе снова появились привычные нотки, — за такое дело полагается кружку пива осушить. Или даже две. Чтобы крестник знал — у него крёстный не сухарь, а человек с правильными обычаями.

Все засмеялись. Напряжение ритуала сменилось лёгкостью и теплом.

— Главное сделано, — сказала Анна, глядя на сына, который теперь мирно посапывал у неё на руках. — Обещание дано, имя наречено. А церковные записи — дело наживное, мы сами справимся.

— Точно, — подтвердил Николаус, с чувством глядя на друга. — Ты свою часть сделал полностью. Большего от крёстного и не требуется.

Йохан кивнул, явно довольный и тем, что всё прошло без суеты, и тем, что его поняли правильно.

— Обязательно, — сказал Николаус, наполняя кружки.

И, конечно, речь зашла о прошлом. Но это было не то щемящее, болезненное вспоминание, каким оно бывало раньше. Теперь, с дистанции в несколько мирных лет, сквозь призму тепла этого дома и пива в кружке, война предстала в ином свете. Не как ад, а как странное, тяжёлое приключение, которое они пережили вместе.

— Помнишь, под Мольвицем, — смеясь, говорил Йохан, — как Фриц умудрился сесть в котелок с кашей? Сидит, ругается, а штаны в гороховой жиже!

— А как ты того австрийского фельдфебеля… — подхватывал Николаус.

— Ох, и рожа же у него была! Как увидел мою кулачищу, так сразу сдался, ещё до драки!

Они смеялись, вспоминая абсурдные, нелепые, а иногда и страшные моменты, но даже страх в этих воспоминаниях поблёк, уступив место чувству товарищества, которое только годы спустя можно было оценить по достоинству. Анна слушала, иногда улыбалась, иногда качала головой, но в её глазах не было осуждения — только понимание. Она знала, что это часть того человека, которого она полюбила.

— Знаешь, — сказал Йохан, уже к концу вечера, когда сумерки стали густыми и за окном запел первый сверчок, — я тогда, на свадьбе, смотрел на тебя и думал: правильно парень сделал, что сюда, к тишине, ушёл. А сейчас, глядя на всё это, — он обвёл рукой комнату, залитую тёплым светом лампы, — я думаю: не просто правильно. Гениально. Ты не убежал от войны, брат. Ты построил после неё. И построил на совесть.

Николаус ничего не ответил. Просто кивнул. Эти слова, сказанные человеком, который знал его в самых мрачных проявлениях, значили больше всех похвал.

Йохан уезжал на следующее утро, на рассвете. Он отказался от завтрака, сказав, что лошадь уже запряжена и дорога длинная. Они вышли проводить его к телеге. Воздух был свежим, прозрачным, пахло росой и дымом из первых труб.

— Пиши хоть изредка, — сказал Николаус, пожимая ему руку.

— Обязательно. А ты — расти сына. И смотри, чтобы он на лошадке моей не слишком сильно скакал, а то я её долго делал. — Он повернулся к Анне, стоявшей на крыльце с Иоганном на руках. — Спасибо за хлеб-соль, Анна. За приём. Береги их обоих.

— Возвращайся, Йохан. Всегда рады.

Великан взобрался на козлы, взял вожжи, хлопнул ими. Телегa тронулась, скрипя колёсами по утоптанной земле. Йохан обернулся, помахал рукой, а потом растворился в утренней дымке, увозя с собой кусок того шумного, походного прошлого.

Николаус стоял у калитки, пока звук колёс не стих окончательно. Потом вернулся в дом. В комнате пахло пивом, хлебом и теплом спавших здесь людей. Анна уже укладывала сына после раннего пробуждения.

— Хороший он человек, — тихо сказала она.

— Лучший, — согласился Николаус.

Он подошёл к столу, где ещё стояли две пустые кружки. Взял в руки ту, из которой пил Йохан. Глина была ещё чуть тёплой. Он смотрел на неё и думал о том, как причудливо сплелись нити его жизни. Вот эта кружка, этот дом, эта женщина, этот сын — всё это было настоящим, плотным, реальным. А та жизнь, с Йоханом в пыли походных дорог, с грохотом пушек — теперь казалась не менее реальной, но… законченной главой. Не тяжким грузом, а фундаментом, на котором он смог построить всё остальное.

Йохан был прав. Он не сбежал, а построил. И визит друга, его одобрение, простой, ясный взгляд на вещи стали последним штрихом, окончательным подтверждением: выбор был верен. Всё на своих местах.

Николаус поставил кружку на место, подошёл к Анне, обнял её за плечи. Они вместе смотрели на засыпающего Иоганна.

— Всё хорошо, — прошептал он.

— Всё, — кивнула она, положив голову на плечо супругу.

За окном начинался новый день. Обычный, мирный, их день. И в нём уже не было места сомнениям.

Глава 56. Рождение Лены

Весна в тот год пришла рано и решительно. Снег сошёл ещё в середине марта, обнажив чёрную, жадно дышащую паром землю. К началу апреля сад у дома Гептингов уже вовсю зеленел: трава у забора поднялась по щиколотку, на грушах набухли и лопнули липкие почки, а молодая яблоня, пережившая уже не первую свою зиму, стояла покрытая нежным зеленоватым пухом будущей листвы. Воздух был влажным, тёплым, густо насыщенным запахами прелой листвы, дымка из сотен печных труб и какой-то всеобщей, бьющей через край жизненной силы.

В доме тоже царила весна, но немного иного свойства — тихая, сосредоточенная, обращённая внутрь. Анна ждала второго ребёнка. Если первая беременность была для неё временем тревоги и надежды, смешанных с горечью прошлых потерь, то теперь всё было иначе. Это было спокойное, уверенное ожидание. Её движения обрели ту же плавную, бережную размеренность, что и три года назад, но теперь в них не было ни капли страха. Она знала дорогу. Знала, что ждёт её в конце. И знала, что в этот раз рядом будет не только мать, но и муж, прошедший уже это испытание и научившийся быть опорой.

Николаус наблюдал за этой переменой с тихим восхищением. Он сам изменился. Панический ужас, охвативший его в первый раз, сменился глубокой, деятельной сосредоточенностью. Он не спрашивал каждый день: «Как ты?», потому что видел — она в порядке. Вместо этого он делал. Починил ступеньку на крыльце, чтобы она не споткнулась. Принёс из мастерской мягкие, отшлифованные до бархата обрезки дерева, чтобы Иоганн мог играть, не рискуя получить занозу. Заранее, за месяц, сложил в сарае аккуратную поленницу мелких, хорошо просушенных полешек — для быстрой растопки печи в любое время суток.