Денис Нивакшонов – Прусская нить (страница 59)

Он не просто жил в восемнадцатом веке. А принадлежал ему. Его корни, которые он когда-то искал на заброшенном кладбище, проросли здесь, в этой силезской земле, и дали вот этот крепкий, живой побег — сына.

Анна подняла взгляд на супруга, прервав песню. Она уловила его взгляд и поняла. Ей не нужно было слов. Она просто тихо улыбнулась — той самой улыбкой, что была обещанием и пристанищем. И в этой улыбке было всё: «Я здесь. Ты дома».

— Кажется, уснул, — прошептала она, осторожно поднимаясь.

Они вместе уложили Иоганна в его колыбель. Мальчик вздохнул во сне, перевернулся на бок и затих. Анна поправила одеяльце. Николаус задержался на мгновение, глядя на спящее лицо, на длинные, тёмные ресницы, отбрасывающие тень на щёки. В этом маленьком человеке была заключена вся тайна продолжения, вся надежда на будущее.

Они потушили свечи, оставив лишь ночник в масляной лампадке на полке. В синеватом полумраке комнаты привычные очертания вещей стали мягкими, размытыми. Супруги легли в постель. Анна тут же прильнула к нему, положив голову на плечо. Её дыхание было ровным, тёплым.

Николаус лежал, глядя в темноту, и слушал. Слушал тройной ритм этого дома: глубокое, размеренное дыхание жены; лёгкое, беззаботное посвистывание во сне сына; и тихий, едва уловимый треск остывающей в печи головёшки. Это была музыка. Самая простая и самая сложная в мире. Музыка мира.

За окном, в бархатной чаше майской ночи, зажглись первые звёзды. Холодные, бесстрастные, они видели бесконечное множество таких же маленьких домов, таких же тихих счастий и горестей. Но для него, Николауса Гептинга, в эту ночь существовала только одна точка во вселенной — эта комната, эти два спящих дыхания, этот покой, добытый с таким трудом и ставший наконец его естественным, неотъемлемым состоянием.

Он закрыл глаза, и последней мыслью перед сном было не воспоминание, а утверждение, простое и ясное, как удар сердца:

Я дома.

И это было правдой. Во всех смыслах.

Глава 55. Визит Йохана

Лето в Силезии вступило в свои права стремительно, почти без переходов. После прохладного мая наступили жаркие, солнечные дни, когда воздух над мостовой дрожал маревом, а в тени садов стояла густая, звенящая от пчелиного жужжания тишина. Николаус, вернувшись из мастерской чуть раньше, решил не заходить сразу в дом, а заняться тем, что давно откладывал — починить калитку, которая после зимы скрипела и перекашивалась.

Он снял рабочий кафтан, оставшись в простой холщовой рубахе, и принялся выравнивать петли. Работа была нехитрой, монотонной, и он погрузился в неё с тем особым сосредоточением, которое само по себе приносило покой. Из открытого окна доносился голос Анны — она напевала что-то, занимаясь хозяйством, и время от времени слышался довольный лепет Иоганна, которому нравилось сидеть в плетёной корзине на полу и стучать там чем-то деревянным.

И вдруг этот спокойный звуковой фон нарушил другой — тяжёлый, мерный стук копыт по мощёной улочке, ведущей к их дому. Николаус оторвался от работы, прислушался. Телега. Одна, судя по звуку. Не молочник — тот объезжал дворы рано утром. Не торговец — они обычно кричали, зазывая покупателей. Эта телега ехала целенаправленно, не спеша, и остановилась как раз напротив их калитки.

На козлах сидел человек. Огромный, широкоплечий, в простой посконной рубахе и потрёпанной кожаной безрукавке. Лицо было скрыто в тени от широких полей соломенной шляпы. Но Николаусу хватило одного взгляда на этот силуэт, на эту манеру сидеть, слегка развалясь, но сохраняя невидимую пружинистость в спине.

— Чёрт побери, — выдохнул он, роняя молоток. — Не может быть.

Человек на козлах снял шляпу, вытер рукавом пот со лба, и Николаус увидел знакомое, невозмутимое лицо с маленькими, смеющимися глазами-щелочками.

— А что, собственно, не может? — прогремел знакомый бас. — Дороги, что ли, в вашем городе для простых людей закрыты?

— Йохан! — Николаус распахнул калитку так, что та едва не сорвалась с петель.

— Самый он, — подтвердил великан, спрыгивая с телеги с той самой лёгкостью, которая всегда удивляла в таком массивном теле. — Ну, давай обниматься, а то люди подумают, незнакомцы мы.

Друзья обнялись крепко, по-мужски, похлопывая друг друга по спинам. Йохан пах дорогой — лошадьми, сеном и пылью.

— Что за ветер? — отстранившись, спросил Николаус, не в силах скрыть улыбку. — Письма же не было.

— А какой с письмами толк? — фыркнул Йохан. — Пиши-пиши, а всё равно ехать. Дела в Померании уладил, подумал — дай-ка заеду, гляну, как наш профессор в своём гнезде устроился. Не прогонишь?

— Да ты что! — Николаус уже тащил его во двор. — Анна! Анна, глянь, кто к нам пожаловал!

Анна появилась на пороге, вытирая руки о фартук. Увидев гостя, она не удивилась — казалось, девушка была готова к его появлению в любой момент. На её лице расплылась тёплая, гостеприимная улыбка.

— Йохан! Добро пожаловать! Мы тебя ждали.

— Ждали? — тот приподнял густые брови. — А я-то думал, сюрпризом буду.

— С тобой никогда не знаешь, — отозвался Николаус. — То молчишь годами, то вваливаешься как снег на голову. Заходи же, чего стоишь.

Йохан разулся на пороге, оставив грубые сапоги рядом с аккуратной парой Николауса, и вступил в дом, оглядываясь с нескрываемым любопытством. Его взгляд скользнул по беленым стенам, по полированному столу, по корзине в углу, где Иоганн, затихший на мгновение, теперь снова принялся бормотать, разглядывая огромного незнакомца.

— Ну, надо же, — прошепелявил Йохан, и в его голосе прозвучало непривычное умиление. — Совсем домик-то у вас… уютный. Настоящий.

— Садись, садись, — суетилась Анна. — Я сейчас чаю поставлю. Или пива? Пива, наверное, после дороги хочется?

— Пива, Анна, если не трудно, — кивнул Йохан, опускаясь на стул у стола. Стул скрипнул под его тяжестью, но выдержал. — И не беспокойся, я не надолго. Напоил лошадь у колодца на выезде из города, так что она подождёт.

Николаус сел напротив, всё ещё не веря своему счастью. Йохан здесь. В его доме. Эта часть его прошлой, суровой жизни вдруг материализовалась в самом сердце его теперешнего мира, и это не вызывало диссонанса. Напротив, казалось, всё сходится, как пазы в хорошо сделанной деревянной вязке.

Анна принесла кувшин с тёмным, ещё пахнущим солодом пивом, две глиняные кружки, положила на стол ломоть свежего хлеба с куском солёного сала.

— Разговаривайте, а я пока ребёнка покормлю.

Она взяла Иоганна на руки и отошла к печи, давая им пространство. Йохан налил пиво, отпил большой глоток, с удовлетворением ахнул.

— Вот это другое дело. Не то что наша армейская бурда. Ну, как жизнь, профессор? Не заржавел в своём благополучии?

— Работаю, — просто сказал Николаус. — Дом держу. Сын растёт. — Он кивнул в сторону Анны с ребёнком. — А ты? Как Померания? Как лошади?

— Лошади — они и есть лошади, — махнул рукой Йохан, но его глаза засветились. — Умнее иных людей. Помогаю отцу, дело идёт. Земля хорошая. Только… тихо очень. Иногда так тихо, что аж в ушах звенит. Вот и подумал — съездить, старых друзей повидать. Да и на крестника поглядеть не мешает.

Он произнёс это так естественно, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Николаус встрепенулся.

— Так ты… ты согласен?

— А кто спрашивал? — хитро прищурился Йохан. — В письме своём ты написал: «Назвали в твою честь». По-моему, это и есть предложение. Раз уж назвали — будь добр, отвечай. Я человек простой: раз Иоганн — значит, мой крестник. Всё честно.

Он допил пиво, поставил кружку и поднялся. Его массивная фигура затмила на мгновение свет из окна. Он подошёл к Анне, которая, уловив суть разговора, уже улыбалась.

— Можно?

— Конечно, — она протянула ему ребёнка.

Йохан взял Иоганна с той осторожностью, с какой берут фарфоровую безделушку, боясь раздавить. Его огромные, покрытые мозолями и шрамами ладони казались нелепо большими рядом с крошечным тельцем. Но держал он уверенно. Малыш, удивлённый переменой обстановки и новым лицом, сморщился, собираясь заплакать, но потом разглядел смеющиеся глазки и неожиданно заулыбался в ответ, протянув ручонку к грубой бороде.

— Вот так-то лучше, — пробурчал Йохан, и его голос стал на октаву тише, почти нежным. — Здоровый какой. Крепыш. В отца, я смотрю. — Он поднял взгляд на Николауса. — Молодец, брат. Настоящего человека вырастил. Вернее, растишь.

Он покачал ребёнка на руках, что-то неразборчиво пообещал ему на своём поморском диалекте, потом вернул Анне.

— Вот, кстати, — он полез в карман своей безрукавки и вытащил небольшой, тщательно завёрнутый в холстину свёрток. — Это ему. От крёстного.

Анна развернула. Внутри лежала маленькая, искусно вырезанная из тёмного самшита фигурка лошадки. Работа была грубоватой, но живой и выразительной — чувствовалось, что резчик знал и любил лошадей.

— Йохан, это прекрасно! — воскликнула Анна.

— Сам мастерил долгими вечерами, — смущённо признался великан. — Чтобы не бездельничать.

Они сели за стол уже втроём. Анна присоединилась, посадив Иоганна в его стульчик. Разговор потёк свободно, без напряжения. Йохан рассказывал о своей жизни в деревне, о капризном жеребце, которого едва не проиграл в кости, но потом выходил и выдрессировал. Николаус делился новостями мастерской, историей с особым заказом. Иоганн с упоением грыз свою новую деревянную лошадку.