Денис Нивакшонов – Мифы Грюндхайма (страница 4)

На краю поселения, у подножия холма с безликими каменными бабами, стояла фигура. Высокая, неестественно худая, закутанная в тёмные, лоснящиеся от жира кожи. На голове её был головной убор, свитый из рогов и костей, скрывающий лицо. Но из-под него виднелся длинный, бледный, лишённый волос подбородок.

Этот человек — если это был человек — не двигался. Он просто стоял и смотрел на Лыкова. И в этом взгляде, который поручик чувствовал кожей, уже не было равнодушия. В нём был интерес. Холодный, аналитический, хищный интерес коллекционера к новому экспонату.

Это явно был Жрец или Вождь. Хранитель этого места. Тот, кто понимал, что происходит.

И Лыков понял, что его приход сюда не был случайностью. Его сюда привели. Или приманили.

Шёпот в его голове слился в одно настойчивое, влекущее слово: Останься…

Ночь наступила окончательно. Холодный ветер с моря принёс с собой запах соли и древнего страха. Лыков сделал шаг вперёд, на территорию посёлка. Его ноги были ватными, разум отказывался служить.

Жрец медленно, с той же насекомоподобной плавностью, повернулся и скрылся в тени самой большой полуземлянки, уходящей вглубь холма. Вход в неё зиял чёрным, пульсирующим провалом, словно ожидая.

Решение было принято за него. Он шёл внутрь.

Вход в большую полуземлянку оказался не просто отверстием в холме. Это был низкий, узкий туннель, выложенный изнутри тёсаным камнем, на котором проступали стёртые, почти нечитаемые рельефы. Они изображали спирали, спутанные клубки червеобразных существ и нечто, напоминающее соты, но искажённые, бесформенные. Камень был холодным и влажным на ощупь.

Воздух внутри был густым и спёртым, пахшим прелой землёй, грибами и тем же въедливым тлением, что и у коконов снаружи. Лыкову пришлось идти согнувшись, почти на четвереньках. Свет от входа быстро исчез, сменившись тусклым, мерцающим свечением впереди.

Он выбрался в просторное, круглое помещение. Сводчатый потолок терялся в тенях, но его поддерживали грубые каменные колонны, покрытые такими же странными узорами. В центре горел тот самый маслянистый огонь в каменной чаше — он давал больше дыма, чем света, и его пламя было странно стабильным, как будто жидким.

Вокруг огня сидели фигуры. Десять, может, двенадцать человек. Все мужчины, все с теми же расплывчатыми чертами лица и влажными, тёмными глазами. Они сидели неподвижно, обратив свои пустые взоры на огонь. В помещении царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь шипением пламени и… лёгким, ритмичным постукиванием.

Жрец сидел на невысоком камне по другую сторону огня. В длинных, костлявых пальцах он держал заострённый обломок кости и что-то выцарапывал на плоском куске тёмного, почти чёрного сланца. Это он издавал тот стук. Рядом с ним лежала груда подобных плиток, испещрённых такими же странными значками — угловатыми, неестественными, будто не созданными для человеческой руки.

Жрец поднял голову. Лица по-прежнему не было видно, но Лыков почувствовал на себе тяжесть взгляда. Он медленно, словно с огромным усилием, поднял руку и указал на пустое место на земляном полу рядом с собой.

Лыков, парализованный страхом и странным любопытством, послушно подошёл и сел. Никто из сидящих вокруг даже не пошевелился. Они были похожи на погружённых в транс или просто на овощи, лишённые воли.

Жрец протянул плоскую чашу из тёмной глины. Внутри плескалась мутная, белёсая жидкость, от которой пахло дрожжами и чем-то металлическим. Лыков, измученный жаждой, залпом выпил её. На вкус субстанция была тёрпкой и оставляла на языке странное онемение, но жажда отступила.

Потом ему подали еду — кусок вяленого мяса неясного происхождения и нечто вроде лепёшки, твёрдой и безвкусной. Лыков ел, стараясь не смотреть на окружающих, чувствуя себя зверем в клетке.

Жрец снова погрузился в своё занятие, царапая костью по камню. Лыков украдкой наблюдал за ним. Он писал. Вёл летопись. Но какую?

И тогда до Лыкова стало доходить. Эти плитки… они были не просто камнем. Они были тёплыми на ощупь, от них исходила та же слабая вибрация, что и от осколка у Калки. Это были не носители информации. Это были её поглотители.

Жрец не писал историю. Он её… стирал. Концентрировал на этих плитках-губках всё, что происходило здесь, все следы присутствия Под-Слоя, чтобы они не просочились вовне, в реальный мир. Он был не летописцем, а ассенизатором реальности. Он собирал отходы иного бытия и хоронил их в этих артефактах.

Внезапно жрец протянул одну из плиток Лыкову. Тот, повинуясь жесту, взял её. Камень был тёплым и пульсирующим, как живой. Значки на нём, если смотреть на них прямо, казались просто хаотичными царапинами. Но если смотреть боковым зрением, они начинали двигаться, сливаться, образуя на мгновение ужасающие образы — ту самую массу с Калки, безликих каменных идолов, фигуру жреца…

И в голове Лыкова снова зазвучал Шёпот, но теперь он был чётче, осмысленнее: …память тяжка… форма хрупка… должен быть сохранён лишь Шёпот… остальное — прах…

Жрец медленно провёл рукой над плитками, а затем указал на стены пещеры. Лыков присмотрелся. В свете огня он увидел, что стены тоже покрыты росписями. Но они были нечёткими, расплывшимися, словно написанными водой на пыли. Он мог угадать лишь отдельные элементы — фигуры людей, бегущих от чего-то, падающие звёзды, нечто огромное, спящее под землёй. Но всё это тонуло в мареве линий и пятен, как воспоминание, которое невозможно ухватить.

«Они не записывают историю… они её стирают», — озарило Лыкова с новой, леденящей силой. «Они создают зону тишины в информационном поле мира. Место, о котором невозможно ничего вспомнить, потому что память о нём материальна, и они её поглощают».

Вот почему не осталось ни летописей, ни археологических следов. Любое свидетельство, любая мысль об этом месте, любая попытка зафиксировать его на бумаге или в памяти — притягивала бы внимание тех, кто спал под землёй. А они не должны просыпаться. Жрец и его «паства» были стерилизаторами, санитарами на краю гниющей раны реальности. Они уничтожали доказательства, чтобы рана не расползалась.

И он, Лыков, теперь был свидетелем. Кусочком информации, которую нужно стереть.

Жрец снова повернулся к нему. На сей раз он медленно, ритуально, поднял руку и стал приближать длинные пальцы к лицу Лыкова. Он не собирался его убивать. Он собирался прикоснуться. Стереть. Сделать таким же, как они — пустым, безвольным, лишённым памяти сосудом для Шёпота.

Лыков отшатнулся в ужасе, ударившись спиной о холодную стену пещеры. Его рука судорожно сжала ту самую каменную плитку, что ему дали. Она была обжигающе горячей.

И в этот момент снаружи донёсся звук. Не шипение огня и не Шёпот. А другой, дикий и знакомый. Далёкий, но отчётливый волчий вой.

Звук реального мира прорвался в это закупоренное царство забвения.

Жрец замер. Сидевшие вокруг огня люди впервые пошевелились, их головы повернулись к выходу с едва уловимым, похожим на интерес, движением.

И это была его единственная возможность.

Лыков, не помня себя от страха, швырнул раскалённую плитку в огонь и бросился бежать обратно в туннель, на волю, в ночь, навстречу волчьему вою.

Туннель казался бесконечным. Лыков бежал, спотыкаясь о камни, царапая руки о низкий потолок и стены. За спиной он слышал не крики погони, а нечто худшее — мерное, неспешное шарканье нескольких пар ног. Они не бежали. Они шли, уверенные, что добыче некуда деться.

Волчий вой снаружи повторился, ближе и отчаяннее. Он был похож на призыв, на спасительный ориентир в этом царстве безвременья и тишины.

Лыков вывалился из туннеля, глотнул полной грудью холодного ночного воздуха и побежал прочь от проклятого поселения, не разбирая дороги. Он бежал на звук. На волчий вой.

Сзади, у входа в туннель, появились силуэты. Жрец и несколько его прихожан. Они остановились, не преследуя его дальше. Они просто наблюдали, словно знали, что степь сама довершит их работу.

Лыков бежал, спотыкался, падал, снова поднимался. Он уже не чувствовал ни страха, ни усталости — лишь слепое, животное желание бежать оттуда. Волчий вой то приближался, то удалялся, сбивая его с пути.

И вдруг земля ушла у него из-под ног.

Он не видел в темноте край обрыва — небольшого, но крутого каменистого спуска, ведущего в узкую балку. Лыков кубарем полетел вниз, ударился головой о камень и замер, полубессознательный, на дне промоины.

Последнее, что он увидел перед тем, как сознание покинуло его, — это два холодных зелёных огонька, смотревших на него из темноты. И над ним, на краю обрыва, возник силуэт Жреца, наблюдающего сверху.

А потом поручика накрыла тьма.

Очнулся он от толчка. Чьи-то руки грубо тащили его за шиворот по земле. — Жив, стервец! Контузило только! — кричал знакомый голос юнкера Семёнова. — Тащи его к броду, пока красные не накрыли!

Грохот боя, свист пуль, запах гари — всё было на своих местах. Он вернулся назад. В своё время. В ад Гражданской войны. Взрыв, отбросивший его в прошлое, прозвучал секунду назад.

Их отряд, точнее, его жалкие остатки, откатился и закрепился в полуразрушенном сарае на окраине какой-то бывшей немецкой колонии. Пока шла перестрелка, Лыков сидел, прислонившись к стене, и трясся. Не от страха, а от внутреннего холода, который никак не мог прогнать жаркий степной день. Он чувствовал себя пустым, выскобленным изнутри. В ушах стоял тот самый Шёпот, но теперь он был тише, глубже, будто исходил не извне, а из его собственных костей.