Денис Нивакшонов – Мифы Грюндхайма (страница 2)

Это было анти-творение. Обратный процесс жизни. Материя, отринувшая форму, данную ей Богом или природой. Возвращение в первичный бульон, в Древнюю Пустоту.

И Шёпот стал громче. Он исходил теперь от этой самой массы. Он был полон невыразимой, древней радости. Это было ликование чистой, незагрязненной энтропии.

Из центра этой бесформенной плоти что-то начало медленно подниматься. Нечто вроде столба, стебля, покрытого той же слизью. Он вытянулся на полметра, метр… и на его конце образовалось утолщение. Оно начало формироваться во что-то, отдалённо напоминающее человеческое лицо, но лишённое костей, кожи, глаз. Только намёк на черты, плавающие в полужидкой материи. Оно повернулось в сторону Лыкова.

И замолчало.

Шёпот прекратился. Степь снова затаила дыхание.

Лыков смотрел в это «лицо», эту пародию на лик, и чувствовал, как рассудок трещит по швам, словно лёд под ногами. В нём не было ни злобы, ни ненависти. Лишь бесконечная, всепоглощающая пустота. Взгляд, который не видит тебя, а просто… стирает.

Лыков не помнил, как побежал. Он не чувствовал боли в рёбрах, не чувствовал ног под собой. Он бежал слепо, сломя голову, прочь от этого места, прочь от реки, прочь от кошмара, что разворачивался у него на глазах. Он бежал в спасительную тьму степи, под равнодушные взгляды древних звёзд.

А сзади, на месте пира, масса продолжала пульсировать и расти, поглощая последние остатки того, что когда-то было русскими князьями. И тишину снова нарушал лишь влажный, чавкающий звук. Звук пожирания.

Лыков бежал, пока в лёгких не стало жечь, как от раскалённых углей. Он споткнулся о камень и рухнул в невысокую балку, заросшую бурьяном. Он лежал на спине, судорожно глотая воздух, и видел над собой Млечный Путь — холодную, безразличную реку из звёзд, текущую через всю вселенную.

Тогда он осознал всю ничтожность своего страха, своей войны, своей эпохи. Всё это — лишь мимолётная вспышка на фоне вечного, бездушного бытия этих степей, этого неба… и того, что спало под ними.

Он слышал лишь стук собственного сердца. Шёпот прекратился. Казалось, кошмар остался позади.

Но потом его взгляд упал на камень, о который он споткнулся. Тот был неестественно гладким, почти отполированным, и в лунном свете отливал слабым, зеленоватым, внутренним свечением. И от него исходила лёгкая, едва уловимая дрожь. Камень был тёплым.

Лыков отполз от него, как от гадюки. Он понял. Это не галлюцинация. Это было реально. И оно было здесь. Не только там, у реки. Оно было повсюду.

Он был в ловушке. Не в прошлом. В ловушке чего-то бесконечно более старого и страшного.

Лыков не знал, сколько времени пролежал в балке, прижимаясь щекой к прохладной, спасительно-твёрдой земле. Сознание металось между животным ужасом и леденящим душу принятием собственной ничтожности. Он был песчинкой, затерянной не просто в степях, а в временной буре, подцепленной каким-то непостижимым вихрем.

Светало. На востоке разлилась бледная, безрадостная полоса. Ночные твари умолкли, уступив место утреннему ветерку, что гулял по ковылю, шепча ему о вещах, которые Лыков больше не хотел слышать.

Он должен был посмотреть. Должен был убедиться, что это не сон. Что кошмар остался там, у реки.

Словно приговорённый к казни, он выполз из балки и снова взобрался на свой наблюдательный курган. Рука непроизвольно потянулась к пустой кобуре — старый, бесполезный жест.

Лагерь монголов оживал. Воины седлали коней, сворачивали юрты, готовились к дальней дороге. Всё было обыденно, буднично. Никакой паники, никакого ужаса.

Лыков перевёл взгляд на то место.

Там, где прошлой ночью происходило нечто невыразимое, теперь была лишь ровная площадка. Ни досок, ни тел, ни следов той ужасной, пульсирующей массы. Земля была чиста, будто её вымели или… слизали дочиста. Лишь несколько вмятин да пара забытых стрел.

«Они убрали это. Скрыли следы», — мелькнула первая, наивная мысль. Но нет. Это было непохоже на работу людей. Это было похоже на то, как затягивается рана на коже. Природа этого места сама стёрла доказательства, поглотила их обратно.

И тут Лыкова осенило. Почему монголов это не тронуло? Они вели себя так, словно ничего не произошло. Они пировали на телах, ушли спать, а утром просто тронулись в путь. Ни страха, ни удивления.

Они… не видели? Не слышали Шёпота?

Или… видели нечто иное?

В памяти поручика всплыли обрывки лекций по истории, рассказы старых казаков. Монголы. Дети степей. Их боги, их духи… они были другими. Жестокими, практичными, чуждыми славянскому или европейскому сознанию. Для них бескрайнее небо — Тенгри — было высшим божеством, а земля полна духов, с которыми нужно уметь договариваться, которых нужно уважать или опасаться.

Что, если то, что явилось здесь, было для них не ужасом, а… частью миропорядка? Древней силой степей, которой они принесли щедрую, богатую кровью жертву? Князья, положенные под доски, были не просто казнены. Это было жертвоприношение. И сила, принявшая его, осталась довольна и тронуть жертвователей не посмела. Более того, она их… защитила? Сделала невосприимчивыми к своему влиянию? Они были проводниками её воли, слугами, а не целью.

Эта мысль была ужаснее любой другой. Эти всадники были не просто завоевателями. Они были жрецами древнего, немого ужаса, который дремал в этих степях тысячелетиями. Они принесли ему кровь, и оно позволил им пройти дальше, на запад.

А что же русские летописи? Сказания? Почему не осталось записей о таком ужасе? Только сухое: «положили их под доски, и сами сверху сели обедать, и так окончили они жизнь свою».

Лыков посмотрел на тот идеально чистый участок земли. Он понял. Тот, кто видел больше, чем просто смерть князей, не остался в живых, чтобы рассказать об этом. А те, кто выжил в битве и бежал, видели лишь варварскую казнь. Они не видели, что было после. Они не слышали Шёпот Под-Слоя. Для них это было чудовищно, но… в рамках человеческого понимания.

Ужас, истинный космический ужас, не оставляет свидетелей. Он стирает их. Или он стирает память о себе, оставляет лишь смутный, необъяснимый страх, который потомки будут объяснять суевериями о «проклятом месте» и «степной нечисти».

Возможно, кто-то из летописцев и записал нечто большее, но потом эти строки были вымараны переписчиками как бредовые, кощунственные или просто непонятные. Реальность отфильтровала себя, оставив лишь ту правду, которую человеческий разум в состоянии был переварить.

Лыков почувствовал приступ тошноты. Он был свидетелем. Он видел истину. И он понимал, что это знание — смертный приговор. Он был теперь мишенью. Не для монголов, а для чего-то гораздо более древнего.

Внезапно ветер донёс от реки обрывки гортанных команд. Монгольское войско тронулось в путь. Оно медленно, как гигантский змей, поползло на запад, оставляя за собой лишь вытоптанную траву и молчаливые курганы.

Поручик остался один. Совершенно один в безбрежном море степи, в чужом времени, с знанием, которое разъедало его изнутри.

Он спустился с кургана и, движимый необъяснимым импульсом, пошёл к тому месту. Он должен был убедиться.

Земля действительно была чистой. Но когда он подошёл ближе, нога наткнулась на что-то твёрдое, наполовину вкопанное в землю. Он наклонился.

Это был обломок. Не кости и не дерева. Он был похож на кусок тёмного, почти чёрного стекла, но неправильной, органической формы, словно оплавленный гигантским жаром. Он был тёплым на ощупь и слегка вибрировал, отдаваясь в пальцах тонким, едва уловимым гудением. На его поверхности виднелись странные, смутные узоры, напоминавшие то ли спирали, то ли иероглифы неизвестного языка.

Лыков потянулся было рукой, но тут же отдёрнул её, будто обжёгшись. И в тот же миг, едва пальцы приблизились к артефакту, в голове пронеслось: …не-место… не-время… раз-лом… слей-ся… вер-нись… в Древ-нюю Пус-тоту…

Он отшатнулся, споткнулся и упал на спину, в ужасе глядя на безобидный с виду камень. Который лежал там, посреди поля, где всего день назад кипела битва, а потом творилось нечто невыразимое.

Он должен был уйти отсюда. Немедленно.

Поднявшись, Лыков бросил последний взгляд на камень и побежал прочь от реки, вглубь степи, туда, где надеялся найти спасение, которого, он уже понимал, не существовало.

День раскалил степь докрасна. Солнце, то самое, что вчера казалось диким и чужим, сегодня было просто солнцем — безжалостным, палящим, не оставляющим тени. Лыков шёл на юг. Инстинкт и смутные воспоминания карт подсказывали: где-то там должен быть берег моря, лиман, признаки цивилизации. Хотя какая цивилизация могла быть в XIII веке?

Его преследовали видения. Не галлюцинации, а вспышки памяти, от которых кровь стыла в жилах. Маслянистый блеск бесформенной плоти. Плавающие в ней глаза. То «лицо», обращённое к нему. И Шёпот. Он притих, но не исчез. Теперь он звучал как назойливый звон в ушах, едва уловимый гул на самой границе восприятия, который усиливался, когда Лыков закрывал глаза.

Он пытался строить планы. Разум, отчаянно цепляясь за привычные конструкции, предлагал абсурдные решения. «Дожить до своего времени. Всего семьсот лет», — язвительно усмехнулся он себе. Лыков был военным, а не учёным. Он не знал, как выжить в дикой степи одну зиму, не говоря уже о веках. «Найти летописца. Рассказать ему. Предупредить». Но что он скажет? Что видел, как князья превратились в слизь? Его примут за бесноватого и сожгут на костре или упрячут в глухую келью. «Присоединиться к монголам». Мысль одичалая, но имевшая смысл для выживания. Но лишь одно воспоминание о том, как они спокойно ушли, не заметив творившегося ужаса, вызывало у поручика животную дрожь. Кочевники были частью этого. Он — чужак, очевидец, свидетель, которого нужно стереть.