Денис Нивакшонов – Мифы Грюндхайма (страница 10)

Он остановился у колодца, чтобы напиться. Зачерпнул воду. И в тёмной, отражающей поверхности воды он увидел не своё лицо.

Он увидел лицо с пустыми, бирюзовыми глазами, в которых плескалась бездонная глубина. Лицо, которое было его собственной маской, но за ней скрывалось нечто иное. И тихо, ласково, из самого нутра, прозвучал голос. Тот самый голос. Только теперь он звучал не снаружи, а изнутри.

«Глупец. Ты думал, что закрыл дверь? Ты лишь захлопнул её за собой. Портал не там, в земле. Портал — здесь. В тебе. Ты не заклинатель. Ты — врата. И я уже внутри. Мы будем ждать. Звёзды сойдутся вновь. И на этот раз ты откроешь нас изнутри».

Игнат Бородкин отшатнулся от колодца. Он провёл рукой по лицу — оно было обычным, человеческим. Но внутри, в тишине разума, он чувствовал. Присутствие. Дремлющее, хтоническое, колоссальное. Он не сбежал. Он не победил.

Он стал тем, от чего бежал. Последним и самым совершенным сосудом. Хранителем врат, который носит их в себе.

Он медленно выпрямился. Лицо стало бесстрастным. Он повернулся и посмотрел в сторону моря, на первые лучи восходящего солнца. И пошёл вперёд. Туда, где его ждали. Где будут ждать всегда.

Внутри тихо гудело. Он был больше не Игнат. Он был Маяком. И работа только начиналась.

Игнат Бородкин вернулся в Мариуполь. Внешне — победителем. Он составил отчёт для органов: трагический несчастный случай с товарищем агрономом, обвал грунта, вызвавший массовую истерию и самоубийство среди невежественных, выродившихся жителей глухого хутора. Образцы пород, собранные на месте, он сдал в архив с грифом «Не представляют научной ценности». Власти приняли его версию. Порядок был восстановлен. Расследование закрыто.

Его представили к награде за проявленную стойкость и преданность делу науки. Он получил новую, просторную квартиру в одном из лучших домов города, с видом на вечно спокойное теперь, серое Азовское море. Коллеги уважали его. Власть ценила. Он был героем, образцовым советским гражданином, преодолевшим тёмное наследие прошлого.

Каждое утро он просыпался от одного и того же кошмара. Ему снилось собственное пение. Но звук, который издаёт горло, — это не звук. Это вибрация, леденящая душу, гул, от которого трескаются стёкла и холодеет кровь. И он видит, как от его голоса вода в море закипает и приобретает тот самый, проклятый бирюзовый оттенок.

Он вскакивал с кровати в холодном поту, подходил к окну и смотрел на горизонт. Море было спокойным. Обычным. Но он-то знал. Знал, что это обман. Под тонкой плёнкой воды дремлет нечто, для чего тысячелетия — миг. Знал, что звёзды неумолимы в своём движении и однажды они сойдутся вновь.

Он мог часами сидеть на совещаниях, кивать, делать вид, что слушает, а сам вслушивался в тишину. И рано или поздно слышал. Тихий, далёкий, на самой границе восприятия. Гул. Его собственный, внутренний гул, ставший частью метаболизма, биения сердца. Он был его личной, неотключаемой симфонией безумия.

Он перестал смотреть людям в глаза. Боялся, что они увидят отражение — не его собственное, а чего-то древнего и холодного, что смотрело на мир изнутри него. Он избегал зеркал. Прикосновения жены, некогда такие желанные, теперь заставляли вздрагивать — её человеческое тепло было чуждым, обжигающе-чувственным на фоне ледяного, совершенного безразличия, что жило в душе.

Он был сломанным инструментом. Он выполнил свою функцию — захлопнул дверь, но дверь прищемила душу. Теперь он был просто оболочкой, ходячей, дышащей могилой для того знания, что должно было оставаться погребённым.

Иногда, проходя вдоль портовой улицы, он видел рыбаков, разгружающих свой улов. И ему чудилось, что их движения слишком ритмичны, а взгляды — слишком пусты. Он ловил себя на мысли, что ищет в их чертах признаки того же вырождения, что видел на хуторе. Он начинал видеть потенциальных культистов в каждом прохожем, в каждом чиновнике, в каждом ребёнке. Он понимал, что это паранойя, что это последняя стадия болезни, но поделать с собой ничего не мог.

Он был совершенно, абсолютно, неизлечимо одинок. Он был заложником истины, которая была ему не по силам. Он спас мир, но мир, который он спас, стал чужой, плоской декорацией, картинкой, наброшенной на ужасающую бездну реальности.

По ночам, когда город затихал, он подходил к окну и смотрел на море. И шептал одно-единственное слово, обращаясь к тому, что спало в глубине и внутри него самого: — Ждите.

И в ответ из самых глубин доносилось тихое, беззвучное эхо, полное бесконечного терпения и нечеловеческого спокойствия. Они ждали. Они всегда ждали. И он теперь был частью этого ожидания. Его психологическая травма была не раной, а швом, связавшим человеческую сущность с чем-то бесконечно большим и бесконечно страшным.

Он был образцовым советским гражданином. Улыбался на партсобраниях. Рапортовал об успехах советской науки. И он носил в себе тихий, всепоглощающий ужас, который был теперь и тюрьмой, и домом.

И так он будет жить. До самого конца. Счастливый, уважаемый, психологически травмированный человек. Хранитель самой страшной тайны вселенной, которая свела с ума, подарив взамен ледяное, бездушное спокойствие вечности.

Грюнау

Ветер, наполненный ароматом степной полыни и дымом сгоревших хуторов, встретил обер-ефрейтора Эриха Вольфа на окраине села. Он стоял на пригорке, опираясь на винтовку, и осматривал Розовку. Вернее, то, что от неё осталось.

Советское название «Розовка» резало слух. Его дед, родившийся ещё в Мелитопольском уезде, называл это место своим настоящим именем — Грюнау. Один из десятка немецких островков, затерянных в бескрайнем море приазовских степей. Сюда, по зову Екатерины Великой, пришли его предки. Сюда, по зову фюрера, пришёл он сам. С винтовкой в руках и с сомнением в сердце.

Эрих был не похож на своих сослуживцев. До войны он учительствовал в Кёльне, преподавал историю и литературу. Его мобилизовали, обучили стрелять и отправили на Восточный фронт — «защищать родину от большевистской чумы». Но чем дальше он углублялся в эти степи, тем сильнее его грызла странная мысль: он не защитник, он — гость. Непрошеный и заблудившийся.

Розовка-Грюнау лежала перед ним, тихая и пустынная. Ни собак, ни кур, ни людей. Избы стояли целы, но с заколоченными окнами, словно село закрыло глаза, чтобы не видеть непрошеных гостей. Где-то на горизонте гремела канонада — шли бои за Мариуполь. Здесь же царила гнетущая, неестественная тишина. Воздух был густым, с примесью тления, будто под ногами лежала не земля, а гигантская гниющая тыква.

Его взгляд упал на массивное, сложенное из ракушечника здание с полуразрушенной колокольней. Лютеранская кирха. Сердце Эриха учащённо забилось. Вот она, связующая нить. Место, где столетиями звучала немецкая речь, где хранились метрические книги, память его народа. Возможно, там он найдёт хоть что-то, что оправдает его присутствие здесь не как солдата-захватчика, а как полноправного наследника.

Решимость окрепла. Оставив патруль у колодца на площади, он направился к кирхе. Массивная дубовая дверь была распахнута настежь. Внутри пахло плесенью, ладаном и тем же неприятным тлением. Лучи света, проникавшие через выбитые витражи, освещали пустые скамьи и алтарь, с которого уже успели сорвать крест.

В дальнем углу, за органом, Эрих заметил узкую, низкую дверь, ведущую, вероятно, в подвал. Замок был сломан. Немец, зажёг карманный фонарик и толкнул дверь.

Лестница вниз была крутой, сложенной из того же пористого ракушечника. Воздух стал гуще, тяжелее. Запах превратился в осязаемую вонь разложения, смешанную с чем-то химически-едким, словно горел фосфор.

Подвал оказался не кладовкой, а обширным погребом. Полки с пустыми банками для консервации, разбросанные по углам тряпки. И книги. Десятки старых, потрёпанных фолиантов в кожаных переплётах, сваленных в кучу, будто в спешке. Его сердце зашлось от восторга. Он нашёл их!

Эрих опустился на колени, смахнул паутину с корешка верхней книги. «Kirchengesangbuch. Marienthal. 1834». Целая история. Он потянулся за следующим томом, и его пальцы наткнулись на что-то необычное.

Из-под груды книг торчал уголок странного предмета. Он был тёплым на ощупь. Эрих отодвинул фолианты и вытащил его. Это был камень, размером с кулак. Но какой камень! Он был полупрозрачным, словно из тёмного дымчатого стекла, но внутри будто бы пульсировали жилки, слабо светившиеся медово-жёлтым светом. Он был идеально гладким и… тёплым, почти горячим. Эрих повертел его в руках, заворожённый. Это не было похоже ни на один минерал, который он знал. Артефакт какого-то древнего культа? Языческое наследие предков?

Внезапно снаружи, сквозь толщу земли, донёсся нарастающий гул. Не одиночный выстрел, а могучий, звериный рокот десятков моторов. Советская авиация!

Сердце Эриха упало. Он замер, прислушиваясь. Гул нарастал, превращаясь в оглушительный рёв, заполняющий всё мироздание. Послышался противный свист.

Первый взрыв раздался где-то на краю села. Земля под ногами содрогнулась. С потолка посыпалась пыль и мелкие камешки. Второй взрыв — ближе. Кирха содрогнулась, с витражей рухнули оставшиеся стёкла.

Эрих прижался к стене, беспомощный, как червь. Он был в ловушке. Выбежать на улицу теперь — верная смерть.