Денис Мальцев – Мизерикордия (страница 3)
А наше, так называемое милосердие, положено в основу через жестокость. И только через неё, так не уместнее было бы назваться, скажем:
Ведь, таковую фразу: «
Гравий замолк под колёсами на мгновение раньше, чем остановилась машина.
Мой Дом.
Моя Крепость.
Укрытие.
И Выход.
Тьма моего мира, снаружи головы, где можно выдавать мысли вслух, выбрасывать в пустой воздух яростные удары и отдыхать, проваливаясь в самый чистый, но всё такой же беспокойный сон. Ведь ни один из Экзекуторов, после того, как проходит посвящение и вручает по своей милости первый Акт, лишающий жизни, никогда более не спит спокойно.
Ещё меньше можно обнаружить спокойствия внутри моей души. Ведь я читаю все посмертные сообщения в Мизерикордиях. Читаю их и тревожусь больше, чем мог бы кто другой. Но что я могу.
Что мне нужно, чтобы это превозмочь. И что дальше, если это превозмочь?
Есть ли что-то ЗА пределами
Я закурил, горькую, с фиолетовым фильтром – безымянные сигареты в чёрной шестиугольной упаковке, продаваемые в местном магазине Бониты.
Они во много крепче обычных, их горечь перекрывает Всю Горечь Мира, в момент затяжек. Они освобождают голову от дурноты.
И, заходя домой, я уже не тягал тонны тяжёлых дум, а лелеял лишь мысли о балансе, предстоящей тренировке и скором сне.
Да выдыхал Всю Горечь Мира из своих лёгких, веруя, что это безвредно и что дым спасает меня, нежели калечит.
Маска сброшена, воздушный фильтр снят, капюшон с тяжестью рухнул на плечи, обнимая их сложившимися полами.
Я уставился в зеркало длиною в пол на входной двери, небрежно взъерошил белые волосы, сверкнул голубо-синими глазами убийцы и выдавил с напряжённо сжатых губ паскуднейшую ухмылку.
Дом, милосердный Дом.
Входной санузел окатил меня холодной прохладой помещения, встретил такой же никак не желающей нагреться прохладой воды. Дегтярное мыло заскользило между пальцев рук, проходя под ногтями. Я оставлял беспощадные зарубки на коричневом бруске, вгрызаясь ногтями так глубоко, как они позволяли разместить в себе мылистую кашицу.
Я любил запах дёгтя. Любил всевозможную горечь.
Далее зал. Мой первый визит в дом, после завершённого Акта – это расположить Мизерикордию на балансном арт-объекте посреди зала.
Я выискивал баланс во всех клинках и размещал их под неведомыми углами друг от друга, располагая друг на друга. Получалась некая колюще режущая ёлочка. А в игре теней, сопутствующей ночи, усматривалось некое недвижное полное угрозы чудовище.
Но я давно не ребёнок и в этой комнате только одно чудовище, каковое могло бы напугать детей – я сам.
Я настолько не шумел в своём доме и не колыхал пол (кроме подвала, где располагался мой тренировочный зал), что балансный арт-объект – который я и называл «Милосердием С Усмешкой» – никогда не падал, стоически выдерживая баланс частиц.
Но сегодня, на полу, я обнаружил сразу три упавших клинка, упавших чуть ли не по форме звезды мерседеса или камертонов из ямахи.
Я хоть и не создавал шума, кроме как в своих мыслях, замер, позволяя лишь голове осматривать назревающий жутью полумрак, забирая углы с разрешения поворотов шеи.
Нет ничего страшнее, чем собственный дом, когда ты ждёшь от него отдыха, а вместо того, внутри кроется неизведанная опасность.
И никто. Никто не поможет мне её решить, ведь таковых прецедентов быть не может в Боните в принципе.
Свет, протискивающийся сквозь плотно задёрнутые шторы, падал на меня, и вертящаяся по залу голова уловила на стене замерший человеческий силуэт, состоящий из отброшенной тени. Его положение, напряжённость и нахождение именно на этой части стены, вновь смутили меня. Это я в такой позе замер или некто, присутствующий здесь.
Я присел, не спуская с тени глаз, правое колено издало противный суставный щелчок, так оглушительно звучащий здесь. Где-нибудь на кладбище, будь у нас в Боните таковое, сказали бы, что я этим вот щелчком перебужу всех постпокойных.
Тень последовала моему примеру. Неужели я выгляжу столь жутко в отражении света. Вроде бы за здоровьем слежу, за телом и даже, черт бы его за лицом. Но чтобы моя тень в напряжении выглядела куда более устрашающе, чем тень от инсталляции Милосердия С Усмешкой. Чтоб меня.
Я вычерпал себя из глубины мыслей и вернулся к реальности.
Очевидно, что в зале совершенно никого. На кухне, совмещённой с залом, разве что за островом. Остаётся спальня, котельная, гараж внутри дома, три пустующие (Мёртвые) комнаты и подвал с тренажёрным залом и комнатами для хранения.
За островом всё же проверил, никого. Нежилые (Мёртвые) комнаты так же веяли прохладой и пустотой. Я не нашёл способа, чем их занять. Все, что мне требовалось, умещалось в зале и в подвале. Это же выглядело, как странная надежда когда-то занять эти помещения сущностью маленьких человечков, порождённых моим семенем. Но как только представлю, какая участь преподнесётся моим официальным детям, содрогаюсь от ужаса и решаю оставлять эти комнаты и дальше мёртвыми. Уж лучше путь мир топчут мои Бастарды, а их родители потом удивляются, откуда в их чадах столько жестокости. Но своего отца и его ген лично им знать не следует.
Я затворил пыльные (Мёртвые) помещения и направил мысли в подвал. А затем уже гараж. Гараж не может быть, ведь туда я загнал ровер, когда вернулся домой, и заметил бы что-нибудь, выбивающееся из привычного. Я очень внимательный человек.
Котельная? На потом, сначала зал!
Пальцы покрепче сжали рукоять уже пустого безкапсульного кинжала.
Сердце изо всех сил доказывало, что оно у меня есть, колотясь из стороны в сторону. Что же ты во всё остальное время убеждаешь меня, что я бессердечное чудовище, не выдавая и малейшего признака жизни?
Я открыл мягко ходящую смазанную деревянную дверь в тренажёрный зал. Повеяло прохладой и ароматизаторами, в которые вмешивался небольшой аспект моего собственного пота. И, что-то ещё.
Частичка чужого запаха, едва уловимая, но уловимая там, где его быть не должно.
Какие-то напускные фразочки, о том, что некто зашёл не в тот дом, сейчас в абсолютности неуместны.
Ни один человек со всего мира не может быть вхожим в этот дом. Кроме жителей Бониты, которым официально это тоже запрещено
Мне не требовалось щёлкать выключателем, мне не требовалось угадывать, за каким тренажёром мог скрываться неизвестный. Не требовалось вообще ничего.
Чтобы разглядеть труп на полу. Прямо у входа. Бездыханный. Бездвижный. Безжизненный. Что пустая комната наверху (Мёртвый).
Уже почему-то без страха, включил свет.
А стоило бы.
Сердце вернулось в свою шарлатанскую бездеятельную норму, перестав давать о себе знать.
Он лежал обескровленным снаружи, на шее горела красным полоса от удушения.
Гаррота.
Его одежду представлял собой чёрный спортивный костюм без брендов с широким капюшоном, что могло означать только одно. Он принадлежал нам. Экзекуторам. Конклаву Милосердия, пусть и не имел при себе знаменитого кинжала. Убийца забрал его.
А кто же убийца, на этот счёт у меня тоже имеются догадки.
Мы не одни, ведущие аскетически замкнутый образ жизни, помешанные на том, чтобы эти самые жизни отнимать. Есть ещё одна конкурирующая организация, чьи сотрудники, думается мне, иногда становятся нашими жертвами или палачами. Моими – никогда. Но, если есть две фирмы, занимающиеся одним и тем же ремеслом, то не исключена вероятность, что они будут переходить друг другу дорогу тяжёлыми сапогами своих ремёсел.
Вот только какого чёрта это произошло в моём доме?!
Их орудие убийства гаррота. Называют они себя Консилия Монументо Верум, что буквально переводится, как Сообщество Правды на Надгробии.
Я мало о них знаю, но в охране трепались, что они даже общаются с кем-то из наших, в том числе, их управление, наверняка в диалоге с нашим.
Но какого чёрта их убийца убил нашего у меня дома?!
Догадки, конечно же, есть. Но сложные.
Предположим, наш вторгся сюда за мной, вместо этого нашёл кого-то другого и не смог его осилить.
Хотя и следов борьбы нет.