Денис Лукьянов – Крокодилова свадьба (страница 24)

— То есть, устроим пробежку? — загорелся Глиццерин.

— Ну, не чтобы прям пробежку, но… эта демо-прогулка и так пошла коту под хвост.

— Кстати, — вспомнил вдруг Пшикс. — Спасибо, булка была очень вкусная! И еще вопрос — а кто твой отец?

— Омлетте́, Глиц. Омлетте́.

— Прости, но первый раз слышу…

— Если бы ты сказал это ему, он бы сильно удивился, — произнесла Октава абсолютную и неколебимую правду.

В «Снах наяву» — газете Хрусталии — все происходило вверх-ногами, если сравнивать с обычной жизнью. Язык иносказания здесь выступал в роли основного и самого правильного, а некоторые метафоры закручивались так сильно, что в итоге становились еще хотя бы кое-как, сикось-накось понятными с точки зрения содержания, но с точки зрения формы выглядели полным абсурдом. В газете все жило по-своему, язык главенствовал, а спрятанный в центре орешка изумруд факта без помощи цельнометаллического щелкунчика найти было невозможно.

Иногда, жители Хрусталии, дурачась, делали вырезки из газет — например, если находили вдохновляющую фразу, или видели статью о себе. Попробовав пройтись по домам, собирая вырезки, можно набрать готового материала для какого-нибудь символического романа, который написан будет вдохновляюще красиво, но никто ничего не поймет.

В одном из выпусков «Снов наяву» была статья о Бальзаме Чернокниге. Он, конечно, вырезал и сохранил ее, поместив в рамочку над не менее ценной вещью — бюстом себя самого, подаренным кем-то за что-то хорошее, детали были не важны. Так вот, тогда образ мышления кутюрье описали как-то так: «…это карусель без тормозов с разноцветными лошадками (и не только!), которая своими завихрениями сливается в калейдоскоп идей, и с каждой новой коллекцией на карусельке появляются все более причудливые звери. Вот они, плоды творчества господина Бальзаме…»

Эта вырезка идеально подошла бы для описания того, что творилось в голове у кутюрье чуть ранее, где-то час назад — сейчас карусель замедлялась, ведь Бальзаме доводил до ума последние детали платья мадам Крокодилы.

Бальзаме нашивал жемчужинки на воротник, а Честер, сидящий позади, молча смотрел на это действо, периодически кидая взгляд на маленький гипсовый бюст брата, и еле-слышно потягивал чай. Он знал, что кутюрье лучше не отвлекать в такие моменты.

Но отвлечь его было не просто нужно, а необходимо. И церемониймейстер ждал, пока Бальзаме закончит.

В глухой тишине слышалось, как слегка звенит натянутая нитка, следуя за прокалывающей ткань иголкой. Честер не решался даже мешать чай ложкой, чтобы избежать лишнего звона.

Но вскоре, нитка остановилось, и Бальзаме с довольным видом (хотя Честер видел только его спину) отошел, чтобы посмотреть свое детище на расстоянии.

Большое видится на расстоянии, а наряд Крокодилы получился воистину большим. Если сравнивать с сухеньким и тоненьким Бальзмае, так и вообще огромным.

Платье напоминало, если, конечно, смотреть на него трезвым взглядом, треснутое яйцо — черно-белое, местами кружевное, с серебряными детальками. В районе головы вверх поднимался большой ворот, по форме точь-в-точь как расколотая напополам скорлупка яйца. Не сказать, что это был самый странный предмет гардероба, созданный кутюрье — но все-таки, вне Хрусталии такой наряд вызвал бы множество вопросов.

— Замечательно! — наконец-то заговорил церемониймейстер, как обычно, не до конца открывая рот — вышло что-то наподобие «змчтельно!».

— Ну, скорее достойно-неплохо-элегантно, — Бальзаме пустил в ход самые сложные описания, которые только можно найти в языке, зато собственного производства. — Но это еще не конец! Нужно доделать кое-что, добавить пару тройку деталей…. Кстати, тебе не кажется, что жемчужинок справа чуть больше, чем слева? А то у меня глаз замылился…

— Нет, по-моему, ты опять накручиваешь, — махнул рукой Честер. — Лучше сделай глоток чаю и выпрямись, а то ты не разгибался уже несколько часов…

— Но я же встал… — Бальзаме понял, что, даже закончив работу, все еще выглядел, как креветка — и выпрямил спину. Парик как-то чудно зашевелился. Потом кутюрье с легкостью соломки, брошенной на ветер, уселся в кресло, любезно взяв чашечку, предложенную братом.

— А нет, знаешь, — заговорил вдруг Честер. — Когда ты отошел, стало лучше видно. Да, действительно, с жемчужинами справа ты переборщил… Или просто не доложил слева?

— Я же говорил! Может, еще что-то не так?

— Нет, все замечательно, отличное получилось… яйцо. Углядел ведь, да?

— Именно! Главное, что все в нужных цветах — ровно под характер мадам Крокодилы…

— Конечно, ничего менее сложного и изящного я от тебе и не ожидал, да и от характера Крокодилы старшей — тоже. Но… — наконец-то церемониймейстеру предоставилась возможность ударить ложечкой, и он с удовольствием воспользовался шансом. Легкий звук радостно запрыгал по комнатке.

— Ох, так и знал! Тебе тоже кажется, что лучше было добавить намека на вытекающий желток?

Честер опешил.

— Что? Нет! Это был бы уже перебор, лучшее враг хорошего, ты сам говорил. Просто я хотел предложить тебе добавить еще одну важную деталь… — лучший свадебный церемониймейстер всех семи городов ткнул пальцем на небольшой вырез платья. — Предлагаю добавить туда прозрачную безделушку из хрусталя, но полую внутри…

— Зачем? Я ведь могу сделать… да! Добавить туда фиолетовый камень в серебряной оправе….

— Нет, Бальзаме, она должна быть именно полая и прозрачная. Чтобы внутрь кое-что могло поместиться… По-моему, отлично впишется в общий вид, а?

— Что ты опять придумал? — тонкие бровки кутюрье поднялись так высоко, что чуть не скинули парик, а нос, будь он механическим, увеличился бы в размерах от любопытства.

— Что? — закрутил локон на палец Честер. — Совсем ничего! Просто так надо, Бальзаме. Я потом тебе расскажу, а пока, сделай маленькое одолжение.

— Но мы не договаривались об этом элементе платья с мадам Крокодилой….

— По-моему, вы договорились только о каких-то общих чертах… К тому же, ты все равно будешь утверждать итоговый вариант. И, я уверен, что мадам Крокодиле понравится платье со светящейся хрустальной побрякушкой.

— Светящейся? — Бальзаме откинулся на спинку кресла, позволив мягкой пучине поглотить себя. — Честер, я ведь не алхимик, я так не умею! Точнее, я могу посоветоваться с алхимиками и сделать так, но ты сам минуту назад просил сделать прозрачн…

— Фу, никаких алхимиков! — Чернокнига аж передернуло. — Они наверняка предложат что-то ядовитое. Не волнуйся, свечение я беру на себя. Главное, сделай этот камушек полым. И еще… сделай так, чтобы он мог открываться…

— Но как ты собрался?..

— Я расскажу тебе потом. Просто чтобы не спугнуть удачу, — Честер залез в карман и вытащил пузырек с апельсиновым маслом, начав смазывать усы. Аромат хитроумным осьминогом пополз по воздуху, вплетаясь даже в кудри парика Бальзаме.

Кутюрье же встал и уставился на платье, почесывая острый, как клин, подбородок.

— Да, знаешь, все-таки я не дошил жемчуга слева, а не перешил справа. Ну что же…

Раздался мелодичный звон.

— По-моему, к тебе кто-то пришел.

— А? — потерялся пространстве Бальзаме.

Раздался стук в дверь.

— А теперь кто-то стучится в дверь…

— А! — нашел дорогу в материальный мир кутюрье.

Совершив небольшой кульбит в прошлое — на пару секунд, — можно увидеть, как Шляпс нажал на магический звонок и нетерпеливо затопал ногой.

Тишина за дверью, укоренившаяся на первую пару минут, его не устроила, но он списал ее на хозяина жилища. Кто знает, чем занимается этот Бальзаме в свободное время — даже если тем, чем обычно, вернуть его в реальность один звонок не сможет.

Люминограф решил постучать.

В доме, усиливаясь с каждой минутой, раздались шаги. Вскоре, дверь отворил слегка взволнованный кутюрье, словно смотревший сквозь Диафрагма.

— Надеюсь, я вас не отвлек, — пробубнил Шляпс ради приличия.

— Ну разве что совсем чуть-чуть.

— Вот и славно.

— Господин Шляпс, я так рад, что вы вернулись! Надеюсь, что вы все-таки приглядели себе что-то из блестяще-фантастическо-сонной коллекции! Мне кажется, что серебристый пиджак с блестками…

— Нет и только нет, — отрезал Диафрагм все пути наступления для словно с модной цепи сорвавшегося кутюрье. — Я ищу вашего брата, господин Чернокниг!

— О, вам повезло! Он как раз забежал в гости. Заходите, провожу вас наверх и налью чаю…

Шляпс подумал, что это смертельная ловушка моды, и прикинул свои шансы выстоять против Бальзаме с его блестящим пиджаком. Шансы эти были ничтожны.

— Нет, простите, у меня совсем нет времени. Пусть он будет так любезен и спустится сюда, у меня очень важное и срочное дело…

— Ладно, как хотите, — могло показаться, что от расстройства у Бальзаме длинный нос упал и повис серпантином. — Честер, здесь господин люминограф!..

— Я все отлично слышу, — сообщил голос, спускавшийся по лестнице, который вскоре оказался церемониймейстером. — При открытых дверях тут прекрасная слышимость.

Чернокниги словно сменили друг друга на посту, как фигурки на старых часах — и вот уже Бальзаме копошился где-то на заднем плане, а в дверях стоял Честер.

— Может все-таки зайдете, господин Шляпс? Я удивлен…

— Это вы украли светопарат, господин Чернокниг? — накренился вперед люминограф.

Наверное, в каком-нибудь из вариантов повествования, Честер Чернокниг поседел бы — но здесь он просто открыл рот и выпучил глаза.