Денис Лукьянов – Крокодилова свадьба (страница 21)
— Это просто городская легенда. Ну, может тот волшебник и чудаковат, но это не так страшно…
— Вы сами были напуганы в театре!
— Я сказал, что это не так страшно — но я не сказал, что это совсем не страшно, — Шляпс задумался, и вместе со лбом нахмурился нос, превратившись в перележавшую в подвале картофелину. — Ладно, если вы так хотите, пожалуйста, пожалуйста… Но только не надоедайте с люминками, хорошо?
— Эээ… — люминограф ожидал другой реакции, но получил от пиротехника именно это. — Господин Шляпс, по-моему, нам в другую сторону…
— Нет, нам точно сюда.
— А по-моему — нет…
— Пшикс, вы спорите со мной, даже не зная, куда я, точнее, теперь уже мы, идем…
— Ну, вообще-то, к Фиолетовой Двери…
— Вообще-то, я собирался сначала зайти домой и забрать светопарат — так, на всякий случай.
— А, хорошо.
Потом они снова шли молча, и если Глиццерин хотя бы смотрел по сторонам и улыбался некоторым знакомым, проходившим мимо, то Шляпс с угрюмым видом глядел под ноги и лишь иногда, заслышав глухой, томный раскат грома, поднимал голову вверх, вглядываясь в тучи столь же мрачные, сколь и его настроение.
Солнце скрылось, дома перестали блестеть — на короткий миг Хрусталия потухла. Великая аксиома совпадений, возможно, натолкнула бы бродячего поэта на символическую трактовку такого состояния города.
И по чистой случайности — спасибо внезапным совпадениям, — именно сейчас этот поэт оказался бы прав.
— Постойте на крыльце, спасибо, — пробубнил Шляпс, открывая дверь. Глиццерин даже и не думал сопротивляться, понимая тщетность таких действий. Шляпс гасил любое начинание на корню, как уксус гасит соду.
Люминограф зашел домой и привычным щелчком пальцев включил магические лампы, а потом замер. Но Диафрагм был не из тех, кто остается в ступоре слишком долго — мозг сразу пустил в ход тяжелую артиллерию.
Шляпс выругался — точнее, только начал выругиваться.
Глиццерин все же метнулся в дом, сперва тоже замерев, но не столько от шока, сколько от потока Шляпсовой брани. Какой-нибудь идиот в такой ситуации задал бы глупый и риторический вопрос:
— Вас что, ограбили?
В данном случае задавать его было еще глупее обычного — заднюю стену дома пробили, остатки кирпичиков, сверкающие в свете ламп, валялись на полу и на улице.
Поэтому, пиротехник поступил мудро — и тоже выругался. Но по сравнению с бранью Шляпса это был просто детский лепет.
Глава 4
Омлетте́ всмятку
На месте Диафрагма Шляпса многие бы полезли проверять тайники в стенах, под половицей, заначки в белье, в книгах, в кухонных шкафах… Но люминограф ценил одну определенную вещь больше других, что было вполне резонно.
Поэтому, не прекращая ругаться, Диафрагм рванул на кухню. Пиротехник последовал за ним.
К приятному удивлению, здесь все было в порядке: никто не стал шарить по полкам, бить посуду и вытряхивать шкафы. Вместо нагрянувших незнакомцев этим решил заняться сам Шляпс — он стал судорожно грохать дверцами, открывать все, что только можно было, и заглядывать во все места, в которые только получалось. Не найдя ничего на кухне, мужчина со скоростью шальной молнии кинулся на узкую лестницу.
Глиццерин не успел опомниться, как люминограф уже спускался обратно, продолжая раскидывать тяжелые и раскаленные ругательства.
Вскоре Шляпс вернулся в гостиную, несколько секунд смотрел на дыру в стене, а после принялся ворошить все остальные ящики. Какое-то время спустя, мужчина успокоился. Потом положил на столик шляпу со встроенными часами, которая все это время была на нем, и замолчал.
В этот момент Диафрагм со стопроцентной уверенностью осознал,
После осознания пришло понимание, и Шляпс изверг новый дождь ругательств — теперь уже с небес на землю летели грубые метеориты, разящие наповал. Видимо, именно так и вымерли в свое время динозавры.
— Конечно же! — наконец-то перешел на человеческий язык люминограф. — Они украли светопарат! Что же еще! И при этом эти тупицы не взяли ни порошка, ни карточек! Как они вообще собираются его использовать…
— Может, они хотят его продать? — предположил пиротехник.
— Глупости! Все знают, что он единственный в городе, и все знают, что он мой…
— Ну, они ведь могут продать его не обязательно здесь. Например, если переправить его в Златногорск, то…
Шляпс посмотрел на Глиццерина, и тот приготовился получить кометой-ругательством по лбу. Но люминограф вскоре перевел взгляд на стену, уставившись сквозь дыру.
— Кто мог проделать такую дырку, и кому мог понадобиться светопарат именно сейчас? — вопрос застыл в воздухе морозной сосулькой.
— Может быть, свадьба? Все знают про свадьбу…
— Но не все знают, что там будут люминки.
— Да, но кто-то же мог узнать.
— Да и кому вообще… — Диафрагм замолчал, словно поймав назойливую мысль в гигантскую мышеловку, и та жалобно пискнула. Потом мужчина схватил шляпу со стола.
— Вы куда? — опешил Пшикс. — А как же дыра?..
— Ничего особенно важного тут больше нет, к тому же, никто в здравом уме сюда не полезет — это же Хрусталия, господин Пшикс…
— Но кто-то же полез!
— Значит, он был не совсем в здравом уме.
— Так куда вы идете? — спросил пиротехник еще раз, когда они вышли на крыльцо.
— Сначала к твоему начальнику, а потом навещу господина Чернокнига. Кто еще мог знать про люминки на свадьбе?
Корабль трясет на волнах во время шторма, а Омлетте́ трясло по дороге домой — рядом с мощным големом он выглядел стареньким и потрепанным флагом, который беспорядочно колыхался под дерзкими порывами ветра.
Омлетте́ спрятал светопарат поглубже в пиджак — мало ли, что он там несет, — и опустил голову так низко, что она грозилась отвалиться и пробить улицу.
В каждом лишнем шорохе и взгляде бывший муж Крокодилы теперь видел угрозу, вздрагивал, но снова плелся вперед. Ему казалось, что его уже давным-давно раскрыли, что сейчас схватят за шкирку, как беспомощного котенка, оттащат куда-нибудь… и жизнь, без того не сладкая, станет еще хуже.
Омлетте́ достал старый, потертый платочек, второй рукой пряча и придерживая светопарат, и протер лоб. Сердце ударялось с такой скоростью, с какой оно обычно бьется при виде бегущего на охотника разъяренного медведя — вот только мозг Омлетте́ воспринимал всех прохожих как потенциально опасных хищников.
— Пап?
Услышав это, Омлетте́ замер — сердце ушло не то чтобы куда-то в пятки, а сразу рухнуло вниз, пробило пару-тройку кругов подземного царства, с громким «буль» упало в ледяное подземное озеро и так же быстро вернулось на место.
Бывший муж Крокодилы не хотел оборачиваться, но ему пришлось, хотя ноги вросли в землю.
Октава, с модной сумочкой, полной булочек и пирожков (хотя обычно в таких носят беспорядочно валяющуюся косметику, но булки были куда практичнее), сидела на небольшой скамеечке под деревом с розовой кроной.
— А… о… а… — Омлетте́ сглотнул, и его кадык улетел куда-то далеко в космос. — Октава! А что ты тут?..
— Я просто присела, потому что устала, а потом увидела тебя… а что ты?..
— Ровно то же самое, что и ты! — Омлетте́ готов был сквозь землю провалиться, лишь бы не продолжать разговор.
— Присел, потому что устал?
— Нет, конечно нет…
— Ой, а ты с големом? А он еще работает?
Тут Омлетте́ стало совсем не по себе, и он пропищал:
— Да, конечно… просто решил его… эээ… выгулять…
— Выгулять голема? — Октава, не переваривающая никакую информацию, кроме рациональной, повела бровью.
— Ну просто… подумал, что хочу пройтись с ним, вот и все. Ладно, не буду тебя задерживать, ты наверное…
— Нет, я не тороплюсь, у меня еще есть время. Не хочешь присесть? И что у тебя с рукой? Почему ты так странно ее держишь? Неужели сломал?! Тебя что, трясет?