Денис Лукьянов – Крокодилова свадьба (страница 20)
— Ладно, допустим. Но тогда кто?
— Откуда мне знать? Да и, боюсь, никто такого сделать бы не смог, — потом Пшикс задумался, собираясь с мыслями. — Вам вообще не кажется, что оно…
— Гомункул?
— Нет, они противные и мерзкие, а это…
— Ну, почти прекрасное, — поправился Глиццерин. — Нет, что-то буквально
— Не несите чушь, молодой человек… Такого не бывает, только если это не светлячок — но они не разговаривают, — Люминограф спрятал колбочку и щелчком пальцев вернул максимальное освещение.
— По-моему, бывает все, — будь рядом начинающий философ, он бы взял эту фразу Пшикса на карандаш.
— Ну, я хотя бы убедился, что это не вы. Значит, меня решил разыграть кто-то другой…
— А вам не кажется, что это… и не розыгрыш вовсе? Просто оно само так случилось?
— Это мы уже выясним позже, — отмахнулся люминограф. — Спасибо, что это сделали не вы, а мне пора…
— И вам совсем не интересно, что это такое?
— Нет.
— Совсем?
— Ни капли.
— Но раз вы пришли сюда, значит вам
Внутри Диафрагма Шляпса что-то щелкнуло — видимо, в его операционной системе произошел сбой, ведь люминографа только что подловили на том, что он так старательно пытался скрыть.
— Допустим, — мужчина остановился. — Но вы же сами сказали, что не знаете, что это такое.
— Можно на ты и по имени, просто Глиц, — сперва обозначил пиротехник. — Я не знаю, но, возможно, знаю того, кто может знать…
— И кого же вы имеете в виду, господин Пшикс? — Шляпс любил игнорировать замечания, которые ему не нравились.
— Вы знаете, о ком я.
— Неужели?
— Почти наверняка.
— Ну так скажите!
— Я говорю о…
— Вы скажете это, да?
— О Фиолетовой Двери…
— О нет, так и знал, что речь зайдет об этом. Спасибо, что хотя бы не о Бальзаме Чернокниге. Правда, спасибо.
Любой город, существующий на лице земли достаточно долгое время, как-то сам по себе порастает сорняками-легендами, и они покрывают его, как колючий плющ стену старого романтического замка, или как плесень те стенки ванной, которые всегда лень мыть — слишком уж они далеко. Эти байки варьируются от мала до велика, чего тут только не встретишь: призраков, волшебство (в плане мифического волшебства, а не привычной магии), мистику ну и много чего интересного. Это такая своеобразная барахолка забытых историй, части которых раскиданы по всему городу. Некоторые истории — придуманы, некоторые — реальны, некоторые особо сумасшедшие собирают в сборники и переписывают на бумагу, а другие становятся отличным материалам для предприимчивых экскурсоводов, коих в Хрусталии, благо, не водилось.
Своих городских легенд в Хрусталии было навалом, но вот Фиолетовая Дверь стояла особняком от всего остального.
Для начала, это была не совсем-то байка, и даже не легенда — Фиолетовая Дверь действительно существовала вполне в рамках привычной реальности, вот только одна на весь город. В узком фасаде она выглядела уж как-то слишком вызывающе, но Хрусталия любила такие творческие странности.
Проблема была не в самой двери — она не вела в другое измерение и не была проклята, — а в том, что было за ней. Точнее — кто.
Традиционно, волшебники есть в каждом городе, и это не могущественные колдуны с седыми бородами (хотя их наличие никто не отменяет), а просто люди, которые понимают, как магия работает во всех нюансах — и, естественно, могут использовать ее для создания всяких разнообразностей. Одни волшебники начинают преподавать, вторые — изобретают новые полезные приборы, работающие на магии, третьи — чинят магические приспособления и избавляются от магических аномалий (волшебнику достаточно просто зажечь магический огонек, чтобы использовать эту лишнюю магию), ну а четвертые не делают ничего.
В Хрусталии волшебник был всего один, и жил он именно за этой Фиолетовой Дверью. Поговаривали, что он давно уже тронулся умом — хотя творческое сумасшедшие считалось в Хрусталии даже чем-то здоровым.
Но он, как говорили, съехал с катушек окончательно и бесповоротно, так что отбуксовать его обратно на рельсы разума было уже просто невозможно.
Омлетте́ терпеть не мог ловить на себе чужие взгляды — по крайней мере, теперь, в своей новой жизни. Раньше уколы чужими глазами доставляли ему удовольствие, потому что, как говорится, Омлетте́ чувствовал себя на коне — притом, видимо, слепленном из золота. И бывшему мужу Крокодилы казалось, что взгляды, которые кидали на него прохожие, полны восхищения, обожания и легкой зависти — а это щекотало самолюбие.
Но сейчас мужчина шел, опустив голову вниз и старясь не смотреть на прохожих, как сурок пытался зарыться в невидимую норку — теперь ему казалось, что все эти взгляды, скользящие по телу, не выражают ничего, кроме жалости, и что обладатели взглядов тихонько — или не очень — смеются над ним.
На самом-то деле, что тогда, что сейчас, люди, смотревшие на Омлетте́, не испытывали ни восхищения, ни зависти, ни жалости, ни смеха — просто бывший муж Крокодилы
А сейчас все сверлили его взглядом лишь потому, что не часто увидишь, как человек буквально под ручку шагает по улице с големом…
Когда Омлетте́ скрылся в небольшом переулке где-то со стороны задних дворов домов, ему полегчало — взгляды перестали кусать душу. Ну, или то, что от нее осталось.
У Омлетте́ дрожали руки.
Он никогда не думал, что ему придется делать то, что он собрался — оттого мужчине было не по себе. Стоило больших усилий воли заставить себя пойти на такой шаг, а поскольку воли внутри господина Омлетте́ было как варенья в банке, которым поживился Карлсон, пришлось соскребать эту самую волю со стенок и очень крепко держать в кулаке.
План был чертовски прост, особенно в компании с големом, но Омлетте́ все равно дрожал, а живот как-то нехорошо сводило.
Бывшему мужу Крокодилы было настолько плохо, что даже монокль потерял сознание и выскочил из глаза. Мужчина поймал стеклышко, поправил огромный аляпистый бант и уставился в заднюю стену узкого дома.
Чтобы хоть как-то предотвратить свадьбу, Омлетте́ был готов использовать все свои знакомства и давить на любые рычаги влияния, только давил он на них слишком слабо — силенок не хватало.
Вот и пришлось все делать самому. Ну, голем не в счет — просто глиняная кукла, движимая магией.
— Ну, давай сделаем это. Как жалко, что я не смог нанять какого-нибудь на эту гадость…
Омлетте́ отошел от стены, уступив дорогу голему. Тот зашагал.
И только благодаря невероятной удаче, которая случайно проносилась мимо, грохот получился не слишком громким, и никто ничего не заметил.
Тот же самый вихрь удачи, кстати, пролетел и мимо Шляпса, но его своей благодатью не одарил.
— Может вы все-таки не будете идти за мной? — тяжело вздохнул люминограф, оглядываясь на пиротехника. Тот даже не думал сбавлять шагу.
— Ну, я иду не за вами, а с вами — это разные вещи.
— Слушайте, насколько я помню, сегодня с утра вас чуть не уволили, и мне кажется, что господи Увертюр…
— Я сказал ему, что иду с вами, и что это касается свадьбы. У него точно не будет претензий, — Глиццерин растрепал волосы рукой.
— Вы ему солгали?
— Нет, я просто приукрасил…
— То есть вы бросили работу на полпути?
На Глиццерина это подействовало хлеще, чем священное писание, крест, святая вода и осиновый кол вместе взятые на вампира.
— Вы что! Нельзя же так относиться к работе! — руки пиротехника превратились в фейерверки. — Я закончу, когда мы вернемся — если что, задержусь до вечера, или доделаю завтра…
— Только не рассказывайте все это мне, — Диафрагм искренне удивился такой реакции. — Я просто спросил.
Некоторое время они шли молча, а грозовые тучи, затянувшие небо плотным слоем измазанной в угле ваты, как-то невероятно давили на обстановку. Погода — она такая, всегда очень умело подстраивается под настроение.
— И все-таки, может вы пойдете обратно? — не унимался Диафрагм.
— Ну, я тоже давно хотел наведаться за… Фиолетовую Дверь. Но все как-то не мог собраться, и к тому же одному туда идти страшновато.
Шляпс вдохнул — можно было поклясться, что при каждом его усталом и недовольном вздохе где-то извергался один вулкан. Правда в таком случае, весь мир уже давно бы залило магмой — в два слоя.