Денис Лукьянов – Крокодилова свадьба (страница 16)

— Похоже, у меня начинаются отношения, — пиротехник слишком поздно понял, что вслух этого произносить не стоило, но слово не воробей — вылетит в присутствии Шляпса и будет препарировано, а потом отправлено на гриль.

— Спасибо, очень полезная для меня информация.

— Ой, простите, мысли вслух.

— И все же, — иногда, в редких случаях, даже в Шляпсе просыпалось любопытство к маленьким сплетням — эта пружина срабатывала спонтанно, но так же быстро сходила на нет. — Вы что, все это время вели тайный роман с дочкой Крокодилы?

— О, нет.

— Значит, не тайный?

— Нет, мы случайно встретились вчера вечером… Это что-то вроде любви с первого взгляда — хотя, даже с полувзгляда.

— О, — люминограф смахнул со шляпы розовую пыльцу. — Мои соболезнования.

Некоторое время они шли по Метафорической Улице молча. Потом Глиццерин спросил:

— А можно вопрос?

— Нет, я не дам светопарат. Даже не думайте.

— Ладно…

И еще четверть улицы была пройдена молча. Тут уже не выдержал Шляпс:

— Может уже перестанете идти за мной, а? Сказал же — не дам.

— Да я понял. Мне просто в ту же сторону.

— Может, пойдете переулками?

— Ну, сами знаете, тут можно выйти только по прямой.

— Вот ведь…

Тем временем, точнее, временем чуть ранее — но не будем путаться в этой хронологии, — Честер Чернокниг, оставшись один у недавно закрытой гостями двери, сладко улыбнулся. Сам Чеширский Кот, победитель конкурса «Лучшая улыбка всех времен, народов, полов, рас и видов» обзавидовался бы такой насыщенной и контрастной улыбке.

С люминографом все вышло, свечи осталось только купить, платье скоро будет готово, театр с дымом организован — все складывалось просто прекрасно, чтобы молочной рекой вылиться в прекраснейший из дней.

Самое главное — неважно, для кого конкретно прекраснейший.

Тогда лучший свадебный церемониймейстер всех семи городов, поддавшись веянию какой-то старой-доброй классики, где все так любят произносить мысли вслух, выдавая тем самым самое потаенное, даже не прошептал, а именно сказал, что могло показаться весьма и весьма неосторожным:

— Ах, какая прекрасная выйдет свадьба! — он достал пузырек с апельсиновым маслом и начал натирать усы. — Жаль только, что в этот раз мне не нужна сама свадьба. Мне нужны ее последствия.

Есть такая негласная общественная традиция — называть любой бардак творческим беспорядком, совершенно не разбираясь в значении слов. Беспорядок-то на то и творческий, что он обычно собирается по кусочкам из бьющих фонтаном идей: в углу валяются зарисовки, на столе заметки, строчки стихов, на кровати нитки с иголками для рукоделия… А когда дом превращается в какой-то бедлам, где все просто валяется не на своих местах: в книжном шкафу стоят чашки, на кухне лежат книги, в раковине — гора немытой посуды, из ящиков торчат теплые вязаные носки, с люстры свисают лифчики и все, в общем и частности, перевернуто с ног на голову, то это уже обычный беспорядок. Или более поздняя и совершенная форма его развития — бардак. Или же — апогей всего этого — бедлам, который иногда любит, чтобы его звали разрухой. Единственное оправдание такой дисгармонии — дом должен принадлежать богу хаоса, для которого все ненормальное это норма. Но, как всем известно, богов хаоса не существует.

А потому состояние дома, принадлежавшего господину Омлетте́, застряло где-то на тонкой грани между бардаком и бедламом. Хотя сам господин называл это творческим беспорядком, ссылаясь на то, что у него просто нет времени на такую ерунду, как вешание пиджаков на вешалки, а не на дверные ручки, и уж тем более — еще чего! — на мытье посуды. Но Омлетте́ был человеком, мягко говоря, не самым занятым и далеким от творчества настолько, насколько беганье по улице голышом далеко от норм приличия. Да и на роль божества хаоса не особо претендовал.

Хотя огромный аляпистый бант, который мужчина носил с любыми костюмами, вполне себе походил на то, что любят повелители хаоса — на абсолютно не гармонирующие друг с дружкой детали нарядов.

Но если нелепые наряды этих господ обычно выглядят властно-чарующе-пугающе (позаимствуем это прилагательное у Бальзаме Чернокнига), то Омлетте́ просто выглядел… нелепо.

Особенно с этими густыми светлыми львиными бакенбардами, напоминающими помытую шампунем для бархатистых кончиков солому, и густыми гривоподобными волосами.

Но, опять же, на львах грива — символ власти, на Омлетте́ — нежелание стричься.

— Значит, свадьба, — поправил он пенсне. — Значит, свадьба с люминографом. И говорят, что со спектаклем. Прекрасно, просто прекрасно.

Бывший муж Аллигории Крокодилы говорил сам с собой, смотрясь в зеркало — все-таки, когда видишь хоть какое-то лицо, такая болтовня уже не кажется похожей на шизофрению.

Да, в годы жизни с Крокодилой все было в разы проще: можно было ничего не делать, не наводить порядок, жить в просторном доме, иметь аккуратную стрижку, и все это как-то случалось само собой. Точнее, так Омлетте́ казалось — вещи в редком случае происходят сами собой. Так обычно думают дети, которые в силу возраста не задумываются — и правильно делают, — откуда появилась игрушка и кто прибрался в комнате.

Взрослое детство Омлетте́ оборвалось слишком быстро — словно бы его сорвали с удобряемой по десять раз на дню грядке и отделили от питательной земли. После развода жизнь стала какой-то абсолютно другой. Вещи вдруг перестали происходить сами по себе, и деньги Крокодилы перестали быть его деньгами. Пришлось переехать в этот обычный домик с узким фасадом, посуда не мыла другую посуду, вещи не прыгали в шкафы по щелчку пальца…

Омлетте́, кстати, щелкнул пальцами, сменив цвет волшебных ламп на темно-зеленый. Со скуки он делал это уже весь день.

— Да, свадьба. С кем-то, но почему-то опять не со мной, — вздохнул мужчина и повернулся, уставившись на стоящего в углу глиняного голема. — Вот почему, а? Может ты скажешь?

Големы были делом привычным — но только не в домах. Их использовали как грубую силу в портах, на фабриках и в других местах, где нужно было, допустим, таскать тяжеленные ящики. В их груди, во лбу и на руках всегда красовались рубины — магия проникала в эти драгоценные камни, вскоре, как кровь, поднимаясь по телу глиняных гигантов, позволяя им двигаться.

Иными словами — это были марионетки, движимые магическими потоками. И уж ни говорить, ни думать они не могли. Этакие заводные солдатики, заведенные всегда.

Омлетте́ прекрасно понимал, что ответа не последует, но говорить с отражением ему надоело.

Когда появляется много денег, то их почему-то критически некуда становится девать, и оттого у богатых часто появляются определенного рода причуды… Этот спектр варьируется от «мои вкусы очень специфичны» до простых, непонятных никому шалостей.

Ну, например, до покупки голема, который в домашнем хозяйстве не помощник.

Но Омлетте́, когда у него были деньги — деньги Крокодилы, естественно, — понял, что их ему резонно некуда девать. И решил вот так вот взять и купить голема — как покупают дорогущие картины или золотые унитазы, тут уж кому что ближе. Крокодила, конечно, такой причуды не поняла, но отказать не смогла.

А после развода — тихого, без скандалов, но до глубины души Омлетте́ обидного — глиняный гигант перекочевал сюда.

— Эх, ладно, — бывший муж Аллигории отвернулся от голема и вновь уставился в зеркало. — Все равно никакой свадьбы не будет. Либо женитьба на мне, либо никакой свадьбы — по крайней мере, не такой помпезной, не такой счастливой.

Мужчина принялся закручивать волосы на палец.

— Хм, а можно и начать с этого люминографа. А потом заняться театром и церемониймейстером. Только вот так не хочется делать это самому…

Омлетте́ оглядел комнату, словно в поисках невидимых союзников.

— Эх, ну почему же она не понимает, что мне так не хватает ее любви… — промямлил мужчина своему отражению. — Хотя, кого я обманываю. Мне не нужна ее любовь — мне нужны ее философы… Либо так, либо никак, но другому они уж точно не достанутся. Нечего быть счастливыми, когда я так несчастен.

Народная примета Хрусталии гласит, что, когда цветут розовые деревья, могут случаться самые абсурдные вещи — ну, допустим, люди могут влюбиться с первого взгляда, или совершенно неожиданно найти на улице котенка, который станет новым членом семьи. Ничего сверхъестественно — просто совпадения, коэффициент которых почему-то повышается с цветением деревьев.

Шляпс ни в какие приметы не верил. Он, в принципе, практически ни во что не верил — разве только в свое существование, ну и в пару-тройку других общеизвестных фактов.

А потому, всем сердцем желая уже очутиться дома и сплевывая залетающую в рот розовую пыльцу, смотрел под ноги, даже не желая поднимать голову. К тому же, на что смотреть? Он видел эту картину каждый день. Опять все то же самое.

Вокруг все опять застилается словно бы розовым стеклом, через которое льется свет и, отражаясь от вкраплений в тоненьких домах, увенчивает город искрящимся венком будто бы из стразов.

Опять те же дома, опять те же лавки, отдающие определенным изяществом — этакие кремовые розочки Хрусталии, ажурные и привлекательные, как вышитые на кружеве эстетические фантазии.

Опять то же хрустальное здание мэрии, второе по важности в городе после театра, но первое по красоте. Не такое узкое, как все дома, но и не такое широкое, как дом Крокодилы — зато практически полностью сделанное из хрусталя, с хрустальной крышей, огромными хрустальными окнами во все стены, которые светятся какими-то бешеными оттенками, напоминая фантастические порталы. Хрустальная мэрия Хрусталии в солнечный день никогда не бывала прозрачной — лишь вспыхивала всей палитрой красок, преломляя солнечный свет, и шипела этой какофонией оттенков.