Денис Лукьянов – Крокодилова свадьба (страница 13)

В высоком окне высокого и узкого дома Честера Чернокнига мерцал маленький призрачно-зеленый огонек, который можно было разглядеть, только очень-очень внимательно вглядевшись в окно.

Но разве подглядывать в чужие окна — это прилично?

Глава 3

Сон в весеннюю ночь

Где-то в бескрайних просторах космоса — если вы в его существование вообще верите — сталкиваются кометы, разлетаясь на сотни мерцающих и шипящих осколков, шарами для боулинга с грохотом ударяются друг о друга астероиды, фейерверками из непостижимых цветов взрываются галактики, кубиками конструктора рассыпаются созвездия. Список можно продолжать долго, но сократим до простого — там же происходит остальная красота, которую так часто можно увидеть на картинках.

В общем, хаос творит невероятные образы, да и не только образы — он просто творит. У порядка так никогда не выходит — он слишком уж педантичен и боится, как бы чего не вышло, как бы что-нибудь оказалось не на своем месте.

Все, что происходит в этих невероятных просторах гуталиново-тряпичной черноты, творится и в сознании, когда его захватывают душные и вязкие, как плавленая ириска, сны. Мысли, образы, впечатления сталкиваются и взрываются непонятно чем — отсюда вам люди с головами коней, говорящие животные и другие ночные бренди. Да и вещие сны шатаются где-то в этой же категории, как бедные родственники.

Так и в голове Шляпса этот хаос — который отвечает не только за сны, космические картинки и даже магию, а за вещи и куда более серьезные — развлекался, как мог.

Господин Диафрагм загорал на пляже — почему-то в одежде. Но, в конце концов, это же сон, тут это не самая странная вещь, которая может приключиться.

Вот парящие над морем платья Бальзаме Чернокнига еще стояли отдельного внимания — и то, потому что кричали они прямо как чайки.

Шляпс загорал и наслаждался тишиной — парящие платья не в счет, главное, что не говорили люди. Это было неописуемым ощущением — наконец-то хоть на какое-то время оказаться в месте, где тебя никто не дергает и ни трогает. И пускай это всего лишь сон.

— Не подскажете, а сколько времени?

Люминограф аж подпрыгнул — не просыпаясь, естественно.

Над Шляпсом стоял… ну, как бы правильно сказать, скорее уж стояли Глиццерин, Увертюр, Честер и Бальзаме, просто все соединившиеся в одном человеке. И нет, это не был монстр, пошитый Морфеем: внешне незваный гость смахивал на пиротехника, хотя и с фигурой режиссера, от кутюрье ему достался парик, а от церемониймейстера — одежда.

— Я на вас что, за день мало насмотрелся?

Платья-чайки что-то выкрикнули.

— А можно светопарат? Сделать люминку?

— Нет, я же говорил об этом наяву — и не собираюсь менять своих решений во сне.

— А как насчет пиджака со стразами…

— Даже не договаривайте. Нет, брысь из моего сна.

Шляпсу просто повезло, что на этот раз сновидение оказалось осознанным, и можно было гулять по волнам сознания без спасательного круга, соображая, что все понарошку. Стань это обычным сном, и люминограф уже давно бы бегал от всех четверых в надежде, что его не догонят и не заставят надевать пиджак, сшитый Бальзаме.

— И ни философа я вам не заплачу! — забасило сновидение. Голоса оно меняло, как перчатки.

— Да, да, господин режиссер, я понял это и наяву. А теперь просто катитесь отсюда, ладно?

— Ядрить-перекартить-свистить!

— Что? — а вот теперь Шляпс вздрогнул и вскочил, оглядываясь по просторам своего сновидения. Но комбинация из четырех человек исчезла. — По-моему, это не смешно!

— Жизнь-твоя-моя-чего-как?

— Так, господин молодой человек с Аномалососом, если вы думаете, что я не помню ваших кривляний днем и не вспомню их сейчас, то вы…

— Трить-крить-фьить! Я она же жить!

Господина Диафрагма копьем пронзило какое-то невероятное чувство тревоги и беспокойства. Последнее, что он увидел перед тем, как проснуться — какой-то слабенький зеленовато-белый огонек.

И, надо сказать, пробудился Шляпс хоть и в легеньком холодном поту, но очень даже вовремя. В высокие узкие окна уже давно стучался свет, не ждавший приглашения и врывавшийся в комнату, как дальний родственник, нагрянувший в гости вот просто так.

Люминограф поворочался и хотел было провалиться обратно в пучину бессознательного, но очень не вовремя вспомнил, что ему совсем скоро надо быть в доме Крокодилы.

И стало ему лень.

Дом мадам Крокодилы на Метафорической Улице сложно было пройти мимо, не заметив — он стоял там, как страус посреди стаи фламинго, только, надо сказать, очень отъевшийся страус. В отличие от всех других домиков с тонкими и узкими фасадами, которые словно носили корсет, этот дом, хотя даже домище, скажем так… разнесло. Во всей Хрусталии не найти было здания с более широким фасадом — даже театр уступал даме первенство.

И поэтому, ни то к счастью, ни то к горю Крокодилы, каждый дурак знал, кто живет в этом доме. С одной стороны, ужасно, никакой тебе личной жизни. Вот проходит каждый второй и тут же понимает, что где-то внутри копошится тучная Крокодила. А с другой — когда зовешь гостей, никто не потеряется и не сможет придумать отговорку по типу: «Ой, знаешь, я перепутал дома, они ведь все такие узенькие и похожие, все типовые».

Шляпс завидел эту махину еще издалека и чуть сбавил шаг. В конце концов, никто не говорил, что он не должен опаздывать — можно ведь хоть раз побыть непунктуальным?

— Господин, постойте, постойте! — окликнули его.

— Ну началось, — пробубнил люминограф. — Если вы собираетесь спросить, сколько сейчас времени, то…

Шляпс слегка отпрянул, потому что лицо с густыми бакенбардами и огромной шевелюрой, напоминающей львиную гриву, чуть не поцеловало Диафрагма.

— Ох! Я на секундочку, просто хотел узнать, как мне найти дом некой мадам… Крокодилы.

Шляпс смерил мужчину таким взглядом, каким обычно смотрят врачи на умалишенного, решившего, что он и есть врач.

В других обстоятельствах люминограф не стал бы рассказывать кому попало, кто где живет, но, поскольку дом Крокодилы был своего рода общественным достоянием, Шляпс мрачно ткнул пальцем в нужное здание.

— Вот. Удивлен, что вы не знаете.

— Ах, точно же! — мужчина поправил пенсне и огромный аляпистый бант на вороте. — Память, простите, память… Старость, старость, старость…

— Ваша секунда вышла. Простите, я спешу, — Шляпс зашагал, но мужчина устремился за ним.

— Просто хотел заранее разведать, куда идти через пару дней — меня, знаете ли, позвали помогать со свадьбой.

— Какое совпадение, меня тоже, — дважды замороженные сосульки, посыпанные снегом, не бывают такими же холодными, как голос господина Диафрагма. — Простите, мне это абсолютно не интересно.

— Ох! А какая же ваша роль на свадьбе?

Желая поскорее отвязаться от надоедливого, Шляпс быстро поднялся на крыльцо, нажал на магический звонок, а потом легонько ударил рукой по сумке, словно бы разучившись говорить.

— Не понял? — удивился мужчина.

В этот момент открылась дверь — люминограф вошел в дом, — и дверь закрылась.

Мужчина с здоровенными бакенбардами и не менее здоровенным аляпистым бантом спустился с крыльца и облокотился о перило.

— А, конечно же, люминограф! Тот самый… — осенило его. — Ну и чудненько. Ну и замечательно. Ну и будет вам свадьба… Уж это-то точно, да.

Не успел Шляпс войти в прихожую, как к нему тут же прицепилась еще одна прилипала — люминографа под руку подхватил Честер Чернокниг.

— Ого, какая точность! — выпалил он. — С такой точностью свадьба будет просто грандиозной! Особенно, если все будут смотреть на ваши замечательные часики…

Вспоминая опыт общения с Бальзаме, люминограф хотел попросить Честера поторопиться, но тот уже потащил Шляпса наверх.

Диафрагм не успел даже удивиться, а они уже поднимались вверх по широкой закрученной лестнице. Дом, заметил Шляпс, выглядел каким-то уж слишком просторным и пустым — его можно было заселить труппой актеров, и еще бы осталось место для цирковых животных и парочки-тройки наемных рабочих. А в углу вполне комфортно могло чувствовать себя десятка два големов.

Лестница с витыми перилами кончилась с той же быстротой, с которой началась, и Шляпс, закрученный каруселью под именем Честер Чернокниг, пронесся по узенькому коридорчику, очутившись в банкетном зале.

И тут все его надежды рухнули с тем же треском, с каким разрушаются империи. Шляпс очень надеялся, что церемониймейстер не станет собирать его и того паренька из театра в одно время, но…

— О, господин Шляпс, доброе утро! — Глиццерин, сидевший за длинным столом, вскинул руку вверх.

— Не сказал бы, что оно особо доброе… — отозвался люминограф.

Тут на плечи Диафрагма тяжелым камнем свалилась еще одна беда — здесь был и Бальзаме Чернокниг, пока, благо, слишком занятый замерами Аллигории Крокодилы и не заметивший люминографа. Кутюрье с тысячей и одной лентой вился вокруг женщины, словно бы пчелка над особо душистым цветком.

Счастье Шляпса было недолгим. Бальзаме принялся сворачивать свои ленты и, подняв голову, заметил новоприбывшего.

— О, господин Диафрагм! Спасибо вам за нежно-чувственно-великолепные люминки, не могу насладиться ими!

Шляпс не хотел отвечать — просто кивнул. А кутюрье, видимо, и не ждал никакого ответа, потому что со скоростью косули-спортсмена вновь повернулся к Аллигории и спросил:

— Спасибо, с вами очень приятно работать, я снял самые точные мерки. Теперь осталось выслушать ваши пожелания — каким вы хотите видеть свадебное платье?