Денис Лукьянов – Человек человеку (страница 2)

– Что ты морщишься? – спрашивает Она, разбавляя кофе жирными сливками прямиком из холодильника. Проливает на пальцы, вздыхает, протирает салфеткой. – Расстроен, что репетиция сорвалась? Уж, допустим, поверю, что из-за собаки…

– Да нет, вспомнил дурное, – отмахивается Ваня. – А так даже хорошо, все побольше отдохнут. А мы с тобой побольше побудем вместе.

Захоти он вновь вспомнить ржавый городок, вспомнил бы и три любимые книжки все из той же библиотеки: сперва – «Том Сойер», потом – «Двенадцать стульев», потом – «Пер Гюнт». Вспомнил бы – и улыбнулся бы своей последней лжи.

– Дай мне полчаса прийти в себя, – говорит Она. – И я займу тебя чем-нибудь другим.

Рукой, еще недавно испачканной сливками, Она касается Ваниной шеи. Он улыбается через силу, уже думает, какими словами подсластить разговор, да поприторнее. Спасает телефон: вибрирует; мерцание фонарика – как сигнал SOS. Ваня смотрит на уведомление.

– Ой! – Он делает испуганное лицо. Быстро печатает, молчит, гасит экран. – Прости, дорогая, совсем забыл. Мы договорились сегодня встретиться, обсудить еще пару деталей постановки, думал, забежим сразу после репетиции, но…

– С Мальвиной? – Она делает медленный глоток. Замирает с кружкой в руке.

– Ревнуешь? – ухмыляется Ваня, резко встает со стула. Чмокает Ее в щеку – вечно жирную, как сливки, вечно промазанную толстым слоем косметики; Ее ритуал – зеркало и мицеллярные диски перед сном. – Я же тебе говорил…

– Нет-нет, что ты. – Она помешивает кофе, громко звенит ложечкой. – Ты же нас давно познакомил. Я все помню! Никакой ревности. Так – опасения. Вырастешь, поймешь.

– Опять ты начинаешь! – Ваня отвечает уже из коридора. Весной хорошо: накинул толстовку, если на обычную встречу; если на деловую – пиджак и яркую футболку, всунул ноги в кроссовки и пошел. Весной хорошо, да – быстрее сбегать.

И он сбегает под очередным предлогом – на этот раз невыдуманным, он правда позабыл о встрече, назначенной еще неделю назад.

Солнце вот-вот зайдет за горизонт, наступят сумерки, принеся чудеса и сплетни, – невесть что возможно под их патронатом. Ваня спешит через вечерний город – идет пешком, дышит майским теплом, спасительным после проклятой затяжной зимы, вечно приходящей и уходящей неожиданно; никакого больше метро, никаких автобусов, только такси и прогулки. Теперь он почти царь этой горы, перебрался в центр, в одну из квартир, о которых мать, если вдруг они выбирались из военного городка, говорила: «Такое для мажоров и счастливчиков, эх, все не для людей». Значит, он, Ваня, теперь мажор и счастливчик. Значит, он – и не человек. Он минует припаркованные у тротуаров блестящие машины, мерцающие неоновые вывески, выходит на набережную – загораются, моргают фонари, и кто-то то ли пьяный, то ли счастливый кричит вдалеке «хрррустальный мир!» и гремит бутылками то ли с пивом, то ли с абрикосовой.

Ваня не замечает, как сумерки захватывают город, шепчут ему страшные гофмановские сказки, открывают двери песочным людям и крошкам цахесам, но спиной вдруг чувствует чей-то взгляд. Останавливается, оборачивается – знает, рядом никого, – и идет дальше. Ощущение слежки – как ночной кошмар, рождающийся из чудесного сна и настигающий постепенно: становится все ощутимее, и Ваня ускоряет шаг. Слишком хорошо знает это чувство, слишком хорошо помнит городок и шедших за ним по пятам – один в один мерцали фонари, но не было в этом столичной романтики, – мальчишек, постарше и помладше, вскоре зажимавших его в углу и отбиравших бейсболку. Они играли с ним, как с собачкой: кидали эту бейсболку друг другу, кричали «Поймай-поймай!», мстили за россказни. Зачем? Ваня не стремился понять. Завидовали, наверное: сами не умели так складно врать и сочинять, только подтягивались на ржавых турниках, раз-двааа, раз-двааа!

Как же спастись? Стоп. От кого? Игра воображения, Ваня слишком ушел в мысли о спектакле, вот и мерещится всякое, даже странные шаги за спиной – это красные каменные башмаки ступают по гравию?

Ваня еще немного ускоряется и наконец видит знакомую вывеску. Играет в гляделки со светофором, дожидается зеленого, перебегает дорогу, чуть не врезается в черта-курьера, выскочившего из-за угла на электросамокате, заходит в кофейню. Звон дверных колокольчиков – охранного амулета – успокаивает. Ваня улыбается, смеется над самим собой: это надо же так переутомиться, чтобы пойти на поводу шальных фантазий! Все равно что придумывать страшилки для чьих-то детей и племянников, а пугаться самому.

Ваня сразу видит Мальвину за угловым столиком – их любимым, студенческим. Трудно не заметить ее крашенные в пепельный волосы. Видит – и окончательно приходит в себя.

– Ты как-то рано! – Она встречает его фирменной таинственной улыбкой, размешивая сахар в чашке с вечерним кофе: пьет его в любое время суток. – Даже не опоздал. Удивительно.

– Какая ж ты жопа, – фыркает Ваня. – Представляешь, аж бежал! Ну, почти.

– Оно и видно, что почти. Так хотел увидеть меня или так устал от своей мадамы? – Она называет ее именно так. Что за привычка?

– Я дурею с этой прикормки! Когда-нибудь меня это станет бесить, так и знай.

– Да тебя уже. Чаю с мятой? Ромашкового?

– Иди в жопу. – Ваня садится рядом.

– Логический парадокс: как я могу быть ею и идти туда же? – Мальвина промакивает губы салфеткой. – Вань, ты правда какой-то нервный. Все норм?

– Вроде да. – Ваня быстро пролистывает меню, хотя помнит его почти наизусть. Захлопывает. – Представляешь, показалось, что за мной кто-то идет следом. Но там никого не было.

– Тебе надо отдыха-а-ать! – Она растягивает последнее слово по-матерински, заботливо и нежно, лишь с каплей иронии. – Мы уже не первокурсники, чтобы жить по формуле: бессонная ночь, чашка кофе, энергетик – повторить и возвести в степень.

Ваня смеется. Подходит официант – лицо каменное, строгое, то ли солдатское, то ли зэковское, – принимает заказ; слышно, как роняют на кухне то ли стакан, то ли тарелку. Ваня вздрагивает, но не оборачивается, хотя Мальвина – вечно любопытная Мальвина! – уже во все глаза смотрит, что же там разбилось. Ваня посмотрел бы, да боится: спину все еще словно холодит чей-то взгляд, такого с ним не было давно.

– Все совсем плохо? – Мальвина выводит Ваню из оцепенения. – Только давай честно. Мне кажется, мы не потянем. Даже с твоей мадамой. Тем более такие отношения, как у вас… склонны кончаться быстро и резко. Хотя не мне тебя судить. Уж не мне.

– Заметь, это сказала ты! Я молчал. Да и все у нас с вами не так уж плохо. – Ваня отпивает чай: взял травяной. Обжигает губы, нёбо – горячий. – А если не драматизировать, то все вообще-то очень даже хорошо, мои чьюваки! Мы с вами как сэр Тоби, сэр Эндрю и Мария – все у нас на мази, и наша шутка вот-вот станет представлением! По-моему, последняя репетиция прошла чудесно.

– Нет, в этом-то я не сомневаюсь. – Мальвина откидывается на спинку стула. – Мне просто кажется, что мы… стреляем в воздух. Все впустую. Буратино-Буратино, наш золотой ключик оказался бижутерией с «Алиэкспресса» по рубль двадцать за штуку. И тут нам даже твоя мадама Тортила не поможет.

Ваня улыбается: это он однажды пошутил так, но с универа уже забыл, а она помнит. Шутка родилась в первый год знакомства, когда купоросные волосы выдавали в ней настоящую сказочную Мальвину, борода в ее парне – абьюзера Карабаса, а взгляд нового, встреченного спустя восемь месяцев, напоминал о вечно печальном Пьеро. «Раз так, – сказала она однажды, когда Ваня, слегка пьяный, изложил ей эту теорию, – то нарекаю тебя Буратино!» – «Тогда снимать ремейк, – рассмеялся он, – должны были мы. Мы ж как влитые!»

– Да нет же. – Чай все еще горячий, но Ваня пьет через силу. Фантомный взгляд щекочет спину лунными лучами, скользящими по мертвому побледневшему телу. – Поверь, это будет фурор! – Он вскидывает руку. Вскочить бы сейчас на стол, как в каком-нибудь мюзикле! – Народ придет. Мы договоримся с десятком дорогих пабликов, билеты сделаем вообще бесплатными и так окупимся, что-что, а деньги нам теперь не проблема. Позовем пару-тройку блогеров каких. Они это увидят – и скажут, у-у-у-у, со смыслом, в жизни ничего свежее не видели!

– И какой только дилер тебе поставляет уверенность? Планы великолепны. – Мальвина достает электронную сигарету. Здесь можно вообще все: и с собаками, и со своей едой, и курить электронки, хозяева – пожилая пара, слишком много запретов повидавшая на своем веку. – Но ты ходишь по охрененно тонкому льду.

– Я по нему скольжу на серебряных коньках, – ухмыляется Ваня. Они смеются. Чай наконец остывает, Ваня делает большой глоток. – Давай выкладывай мне все свои сомнения. Где сомнения, Лебовски! – Он в шутку ударяет кулаком по столу. Сам вздрагивает от того, как громко получилось. – Мы же договаривались в творчестве быть честными друг с другом. Колись давай!

– А что колоться? – Мальвина кладет голову на стол. – Я просто очень сомневаюсь во всем, Ваня. Мы так много сил вложили в этого «Пер Гюнта». У нас у всех горят глаза. Ты представляешь, как страшно будет, если они потухнут? Какая тьма настигнет Средиземье?

– Давай так, Мальвин. – Ваня вздыхает. Чай больше не лезет, а внутри до сих пор неспокойно. Может, обернуться? Увидеть за окном Слендермена, Фредди Крюгера, в конце концов, мать, стоящую с осуждающим лицом? – На меня тоже иногда находят такие мысли. Гадость ужасная. Я пытаюсь их давить, но они возвращаются. Так что… я поговорю с Ларисой. В какой-нибудь очередной раз, когда она будет рассказывать про большие планы на галерею или попытается почитать мне свои стихи. Попрошу ее подключить какие-то связи, чтобы нас больше подсветить. Мне-то она отказать не сможет.