Денис Кучев – Энергормы. 3 том. "Город мёртвых тел" (страница 44)

Он опустил взгляд, в его памяти вспыхнуло, что-то мрачное и он добавил:

– Однажды один парень попробовал воткнуть в фонарь колбу. Тот взорвался. Глаз вынесло наружу.

Все слушали. В этом мире такие истории не требовали комментариев.

В этот момент они достигли выхода. Бетонная плита лежала под углом, как сломанная челюсть. Через провал пробивался свет – серый, мутный, но настоящий. Вода стекала по скату, журчала, как живая. Снаружи моросил дождь. Лёгкий. Весенний. Такой, который раньше радовал, а теперь казался издёвкой.

Александр поднял голову. Его лицо исказилось.

– Дальше… наверх? – спросил он, будто не веря.

– Да, – кивнул Дима. – Но рядом снова спуск. Через большую парковку.

Он остановился.

– Давайте тут остановимся ненадолго. Я уже чувствую, как мой дар просыпается.

Евгений кивнул.

– Да, давайте. Отдохнём. Девчата устали.

Лера не ответила. Она стояла у стены, прижавшись спиной, как будто боялась, что тьма сомкнётся за ней. На голове – розовая шапочка с оторванным помпоном. Когда-то подарок матери. Теперь – символ того, что осталось.

Милана села рядом, положила руку на колени девочки. Никаких слов. Только прикосновение. Достаточное.

Молния, в банке у пояса Евгения, вдруг вспыхнула – тонкой, зыбкой искоркой. Будто тоже чувствовала: поверхность близко. Свобода. Опасность.

Александр оглядел их всех. Шестерых. Семерых, если считать Фулгутту. Грязных, раненых, уставших. Но идущих.

– Ну что ж, – пробормотал он. – Если Роща – наш шанс, то идём.

Он посмотрел на дождь, на серое небо, на руины, тянущиеся вдаль, как кости мёртвого мира.

– Только пусть там будет хотя бы один человек, который помнит, что такое доброта.

Дождь не прекращался. Он не хлестал, не грохотал – он орошал. Орошал руины, пропитывал воздух, наполнял молчание. Серое небо повисло над землёй, как пелена, отделяющая живых от мёртвых. На краю разлома, где бетонная плита лежала, будто вырванная из тела города, семеро остановились. Кто-то присел на выступ, кто-то стоял, вдыхая влажный воздух – не потому, что он был чист, а потому, что он был свободным. Свободным от затхлости подземелий, от духа страха, от шепота, что преследует в тоннелях.

Лера сидела на краю, ноги болтались над промоиной, где вода стекала вниз, в неизвестность. Она повернулась к Милане, смотрела прямо, как умеют только дети – без масок, без жалости, с чистым интересом.

– Тебе грустно? – спросила она.

Милана не ответила словами. Она и не могла. Но её рука – левая, живая – медленно поднялась. Пальцы сложились в знак: «Да. Немного.»

Лера задумалась. Её взгляд скользнул по лицу девушки – по шраму у виска, по неподвижной правой руке, по глазам, в которых отражалась не только боль, но и что-то ещё. Что-то, что не ушло, не сломалось.

– Тебе грустно, что ты ушла из убежища? – продолжила она.

Милана помедлила. Потом жест: «Это мой дом.»

Лера кивнула. Не с жалостью. С пониманием.

– Я бы не вернулась, – сказала она тихо. – Эти люди… странные. И иногда страшные.

Она посмотрела на тоннель, будто видела сквозь него Володю, его ледяной взгляд, слышала, как он сказал: «Отправил за дверь. Пока всё не кончится.»

– Я нет. Я бы не вернулась.

Милана не ответила. Не потому, что не хотела. А потому, что не могла.

Как передать жестами то, что давит изнутри?

Что дом – это не стены.

Что дом – это те, кто смотрит на тебя, а не сквозь тебя.

Что дом – это когда тебя не прячут за дверь, как страшный секрет.

Это было слишком сложно, чтобы передать жестом.

Лера улыбнулась.

– Но я рада, что ты с нами.

Она просто коснулась пальцем Леры – лёгкое, почти невесомое прикосновение.

И знак: «Я тоже.»

В этот момент Александр уже поднимался по склону. Осторожно. Как охотник, идущий к ручью, где может быть и вода, и зверь. Он выглянул за край, осмотрелся – и замер.

Перед ним, на мокром асфальте, дрожал шар.

Небольшой. Упругий. Прозрачный, но не до конца – внутри него, в сердцевине, клубилась глубина, как в озере под луной.

Глаза у него были. Настоящие. Большие. Мокрые. Словно вот-вот пойдёт дождь из самого существа.

А рот… рот был изогнут в саркастической ухмылке, будто оно знало, что сильнее всех, потому что оно – вода.

Это была – Акваллита.

Александр не удивился. Он уже встречал таких. Живые капли. Капризные. Упрямые. Тех, кто может обрызгать, как душ, оставив тебя мокрым и глупым.

Он медленно выставил руку вперёд, как будто успокаивал ребёнка.

– Тихо-тихо, – прошептал он. – Всё хорошо.

Он сделал шаг назад, не отводя взгляда.

– Ты красивая. И милая. Да-да, самая красивая и милая в этом проклятом мире.

– Это вы кого так нахваливаете? – раздался голос Димы.

Александр обернулся. Улыбнулся. Не от радости, а от привычки – смеяться, когда не знаешь, что делать.

– Да так… живая капля, – сказал он. – Просто стоит и дуется, как пузырь.

Но не успел он договорить – как из шара вырвался поток.

Не струя. Ведро.

Вода хлестнула его в грудь, в лицо, в шею – так, что он отшатнулся, как подстреленный.

– Ой! – взвизгнула Лера.

Александр стоял, мокрый, как после прыжка в реку.

Он только развёл руками, потом, уже быстрым шагом, спустился к остальным.

– Ну и что? – буркнул он, сбрасывая воду с куртки. – Просто капризная капля воды. Ничего особенного.

Евгений посмотрел на него – и вдруг улыбнулся.

Не просто улыбнулся. Улыбнулся по-настоящему.

– А, – сказал он. – Акваллита.

В его глазах вспыхнуло что-то далёкое. Молодость. Дождь. Он вспомнил, как бежал под ливнем, смеялся, не замечая, как за шиворот попал желатиновый шарик – живая капля, что прилипла к коже, как моллюск. Как он принёс её домой. Как назвал «пузыриком». Как потом, целый час убирался, весь пол был в воде, а «пузырик» плыл по луже, как королева.

– Этот энергорм любит, когда ему делают правильные комплименты, – сказал Евгений, всё ещё с улыбкой. – И ни в коем случае не называй её чем-то мокрым.