Денис Колиев – Все не я (страница 10)

Однажды привезли мужчину с разрубленной бровью и запахом ацетона. С ним пришла жена — худая, красивая, в платке, завязанном по-деревенски. Она не плакала, не причитала, только все время поправляла на нем рукав, хотя он был без сознания. Когда врач ушел, Илья спросил стандартное:

— Кто доставил? Что случилось?

Женщина ответила:

— Упал.

Вадим, стоявший рядом, только посмотрел на нее и вдруг сказал:

— Табуретом?

Она вздрогнула.

— Откуда вы...

— Работа такая.

Потом, уже после того как ее отправили ждать в коридор, Илья спросил:

— Зачем ты так?

— Как?

— Спросил про табурет.

— Потому что упал он не об пол. А ей, может, первый раз в жизни нужен человек, который не будет делать вид, что ничего не понимает.

Это поразило его сильнее обычного. Помощь и правда не всегда начинается с сочувствия.

В комнате учета висела карта города, испещренная булавками разных цветов. Красными отмечали очаги кишечных вспышек, синими — травматические районы, зелеными — пожары за сезон. На карте хорошо видно было то, что днем скрыто фасадами: где чаще режут, где горят, где старики падают в одиночестве, где дети травятся грибами. Илья то и дело замечал, что смотрит на улицы уже не глазами жителя, а глазами регистратора: вот дом, откуда привозят инфаркты; вот квартал, где по субботам особенно много разбитых голов; вот переулок с вечными отравлениями.

Тем не менее ему здесь дышалось легче, чем в жилищном бюро. В больнице ложь была короче. Никто не изображал из себя спасителя на словах, если не мог. Врач говорил: «Не знаю». Медсестра говорила: «Подождите». Санитар говорил: «Сейчас». Даже грубость тут была честнее, потому что шла от усталости, а не от презрения. Илья начал ценить это почти как роскошь. Честная грубость лучше вежливой подмены.

Ночью на Пасху, когда половина города ела куличи или хотя бы делала вид, что празднует, в приемное привезли мальчика лет четырнадцати с пробитой грудью. Не смертельно, нож прошел вскользь, но крови было много, и мать мальчика, маленькая женщина в лакированных туфлях, кричала так, будто ее горло существовало отдельно от остального тела. Она повторяла:

— Он хороший! Он у меня хороший!

Илья записывал данные, а сам думал: почему в такие минуты все говорят о хорошем? Хорошесть — первое, что человек бросает в лицо беде, как паспорт на проверке. Будто несчастье обязано отступить перед характеристикой.

Позже, когда мальчика увезли в операционную, женщина села рядом со столом и вдруг сказала тихо, почти буднично:

— Я ведь знала, что этим кончится.

Илья поднял глаза.

— Чем именно?

— Что его убьют или он убьет.

— Почему?

— Он молчит, как его отец. А молчаливые мальчики опаснее крикунов.

Он не нашелся, что сказать. Не потому, что был растерян. Просто ее правда не нуждалась в утешении. Иногда человек произносит что-то столь точное о своей жизни, что любой ответ кажется вмешательством сапогами.

Однажды ночью в приемное поступил Семен Игнатьевич. Инсульт. Его привез сосед по лестничной клетке, которого учитель терпеть не мог еще со школьных времен за привычку оставлять мусор у двери. Вот так и устроена жизнь: в решающий момент рядом оказывается не избранный друг, а тот, с кем просто совпал подъезд. Лицо учителя перекосило, речь распалась на отдельные звуки, один рукав пиджака был мокрым. Илья, увидев его на каталке, почувствовал тот редкий удар, когда прошлое врывается в настоящее без подготовки.

— Знаете его? — спросила Нина Фоминична.

— Да.

Семен Игнатьевич на секунду узнал его. В глазах мелькнула не радость, а странное стыдливое раздражение, будто болезнь унизительнее смерти именно тем, что делает человека нуждающимся при свидетелях.

— Всё... Рано, — выговорил он с трудом.

— Нет, — сказал Илья, сам не зная, о чем отвечает.

— Не рано.

Учителя увезли в неврологию. Через два дня Илья пошел к нему после смены. Тот лежал у окна, половина лица была неподвижна, одна рука висела, как чужая. Но глаза оставались прежними — внимательными и чуть усталыми. Они долго молчали. Илья не знал, что говорят в таких случаях человеку, который когда-то научил тебя не спешить с приговором. Наконец учитель произнес почти шепотом:

— Видишь... Как быстро... Язык уходит.

— Видел.

— Береги... Свой.

Илья кивнул. Это было не наставление и не символическая фраза больного интеллигента. Это был простой физический факт. Язык уходит быстро. Не только от инсульта. От страха, от привычки врать, от ежедневного приспособления, от жизни среди готовых слов. Можно проснуться и обнаружить, что говоришь как все, не потому что соглашаешься, а потому что забыл собственный голос.

После встречи с Семеном Игнатьевичем комната учета стала казаться ему еще более страшным местом. Здесь фиксировали не только тела, но и выбывание речи. Каждый третий поступивший говорил не о том, что с ним, а о том, что нужно сделать: позвонить, снять ботинок, предупредить соседку, не забыть сумку. Люди до последнего цеплялись за мелкое, потому что главное уже выходило за пределы языка. В этом Илья видел почти метафизическую жестокость мира: перед лицом большого распада человеку остается держаться за номер квартиры, за кота, за зубную щетку, за недоваренный суп. И, может быть, именно это и есть остаток достоинства. Не лозунг, не исповедь, а верность мелкому долгу, когда все крупное рушится.

Под конец первой зимы в больнице случился пожар в хирургическом корпусе. Небольшой: загорелась проводка в подвале, но дым поднялся быстро, коридоры забегали, кого-то стали срочно переводить, кто-то кричал, кто-то, наоборот, делался слишком спокойным. Илья в ту ночь впервые увидел, как система, которая днем кажется тяжелой и неповоротливой, в минуту настоящей беды собирается в один живой организм. Нина Фоминична орала команды, Вадим тащил носилки, молодая медсестра Маша плакала на бегу и все равно правильно вела кислородный баллон, дежурный хирург споткнулся, выругался и тут же побежал дальше. Никто не спрашивал о субординации и инструкциях. Каждый делал то, что нужно. Илья работал рядом с ними до утра и чувствовал странную, почти болезненную благодарность.

Утром, когда дым уже выветривался, Вадим сел на подоконник в коридоре, закурил у форточки и сказал:

— Вот видишь. А ты все время думаешь про людей самое мрачное.

— Я не думаю самое мрачное.

— Думаешь. У тебя лицо такое.

— И что же я должен думать?

— Что человек — не только то, как он врет в тепле. Он еще и то, как бежит в огонь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.