Денис Камков – Мир Дроу. Правящий Дом Миззрим (страница 7)
Внезапно отступив на шаг, дроу позволила гоблину вытянуться вперед, в инстинктивной попытке достать своим более длинным оружием, якобы уходящего от него противника. Но, не закончив свое движение до конца, она изогнулась вбок, пропуская мимо себя острый наконечник пики, а затем так же быстро качнулась обратно, резко выпрямляясь, и в итоге, оказалась прямо у наклоненного вперед лица, изумленного такой ее быстротой гоблина. Он не успел даже моргнуть, когда внутренняя, остро отточенная поверхность ее клинка, уже достигла позвонков, его ни чем не защищенного горла, делая на нем более низко расположенную, но такую же широкую, как и родная, дополнительную пасть, заливающую кровью, его вскрытый поперек пищевод.
Пока Лана не торопясь, кушала лицо поверженного ею лучника, Анлуриин тоже уже никуда не спеша, подошла к брыкающемуся в липкой паутине магического заклинания его напарнику, по так и не состоявшейся стрельбе, по живым мишеням женского пола. Не слушая его отчаянный визг, девушка привычно вспорола его горло, дав вволю напиться чужой кровью и второй своей сике, коротко свистнувшей в ее сильной и твердой руке. Охота завершилась слишком легко и быстро, не принеся ей особого удовольствия, но позволив ее питомице вволю полакомиться теплой и свежей кровью ею же и убитых врагов. Именно это, как знала девушка, делало ее для паучихи, особенно сладкой и желанной.
Обратный путь она проделала верхом, по своему же маршруту, а потому уже заведомо безопасному и изученному. Боковых коридоров они не пересекали, а потому встретить кого-то на пути, кроме своего патруля, было нереально. Девушка не подгоняла свою питомицу, помня о ее вчерашнем, плотном обеде, сдобренному к тому же, сегодняшней вкуснятиной. Но она сама, раззадорившись после боя, была совсем даже не прочь погонять. В итоге домчались они обратно за полчаса, вчетверо сократив время, потраченное на тот же маршрут, но проделанный ими пешком. Слегка притормозившая под конец пути Лана, никак не желавшая, чтобы девушка слезала со своего законного места, довезла ее до самой лестницы, ссадив лишь у самых ступеней.
Анлуриин в благодарность погладила ее педипальпы, нежно прижимая все еще распушенные от встречного потока воздуха, вызванного скоростным бегом питомицы, ее торчком стоявшие вибриссы. Оставшись вполне довольными, как друг другом, так и самой прогулкой, обе самки взлетели по лестнице, расставшись лишь в коридоре, у покоев будущей жрицы. Лана потопала к своей лежанке, а еще разгоряченная скачкой девушка, уселась на любимый ею парапет террасы, чтобы с высоты третьего яруса, медленно и отстраненно пройтись привычным взглядом, по всему пространству, суетящегося как муравейник, внутреннего «двора» ее родной Пещеры.
Глава 4. Интернат.
Каникулы закончились быстро, и Анлуриин снова отправилась в интернат, в очередной раз надолго попрощавшись со своей питомицей Ланой, которая чувствуя неминуемое расставание, долго цеплялась за ее шелковую тунику, коготками своих длинных, мохнатых педипальп. С трудом сохранив отстраненное выражение лица, приличествующее истинной дроу, девушка аккуратно высвободилась из «объятий» своей паучихи, церемонно кивнула провожающим ее слугам и, не оборачиваясь, устремилась по многочисленным коридорам в дальнюю, обособленную от жилых покоев, южную сторону дворца Миззрим.
Ее интернат занимал довольно-таки большую часть площади верхнего яруса Южной стены Пещеры. Его огороженная территория, включала в себя лекционные и тренировочные залы, жилые отсеки для учителей и учеников, собственную кухню и прочие хозяйственные помещения. Но в общем объеме ее огромного Дома, конечно же, это всё было лишь каплей в море. Жилой отсек учеников разделялся на две части по половому признаку, а каждая из них, в свою очередь, делилась на отдельные помещения. В каждом такой комнате жили от четырех до десяти учеников или учениц. Женская половина, была гораздо просторнее и уютнее, если так можно было сказать, про почти казарменную простоту и явную утилитарность всех трех жилых отсеков, наполненных крайне простой и скудной, лишь самой необходимой мебелью.
Но зато в их комнатах, в отличие от мужской половины, кровати стояли только в один ярус, а на окнах, выходящих в общий коридор, было хоть что-то, пусть весьма отдаленно, но все же напоминающее шторы. Ими можно было после отбоя, хотя бы на ночь закрыться от постоянно горевшего за окном света, испускаемого магическими шарами. Анлуриин попала при распределении в самую малонаселенную комнату, где кроме нее, ночевали лишь три девушки, которые, как и она сама, принадлежали к аристократии. Две из них были из ее Дома, а третья – из более мелкого, располагавшегося на втором ярусе Пещеры.
Многочисленные лекции учителей и жриц, выматывающие силовые тренировки, упражнения на выносливость, гибкость и ловкость, а также спарринги и ежедневная муштра, не оставляли ни сил, ни времени, для долгих разговоров, и никак не способствовали появлению желания, хоть как-то сблизится со своими соседками. Да и не в характере их расы, было заводить дружбу, или тем более вникать в чужие проблемы, судьбы, мысли и чаяния. В итоге, за все девять прошедших лет, Анлуриин мало что узнала о своих соседках, за исключением лишь их успехов или провалов на очередных совместных тренировках, или при сдаче годовых экзаменов.
За всё то время, что она провела в интернате, на ее глазах, в комнате где она обитала, дважды менялись девушки, и оба раза это были ученицы, не принадлежащие их Дому. Последняя из них, появилась в ее комнате два года назад, переехав к ним из более густонаселенной, сменив собой очередную неудачницу, провалившую годовой экзамен и соответственно, отправившуюся жить на пол Пещеры. Хотя она и прожила до своего падения в их комнате всего четыре года, но, тем не менее, успела запомниться своей упорностью в тренировках и целеустремленностью в постижении знаний, то есть именно теми качествами, что так ценила и пестовала в себе сама Анлуриин.
Звали ее Зарра и из всех прошлых и последующих ее соседок, именно она запомнилась ей больше всех прочих. По своему сильному духу, она была ей намного ближе даже тех, кто прожил с ней бок о бок все девять лет, но за все эти годы, никак не выделился из общей, серой массы «твердых середнячков». Сама же Анлуриин, в своем учебном арсенале, имела в основном оценки «феноменально» причем не только в физических и боевых дисциплинах, но и в знании ритуалов, служб и канонов учения Л’лос.
С самых малых лет приученная своей матерью и ее личными слугами к жесткой, совсем не детской дисциплине, послушанию старшим, и наполненная до кончиков своих острых ушей нравоучениям старшей жрицы, Анлуриин с первых дней своей учебы, не сильно комплексовала в интернате, где суровость и муштра, поначалу непривычная другим, была лично ей, более чем знакома и даже привычна. Кроме того, Анлуриин с самых первых дней своего обучения, стремилась стать лучшей, по абсолютно всем предметам, а потому ее частенько заставали преподаватели в учебных и тренировочных залах, а так же в библиотеке, во внеурочное время и даже после отбоя.
Новое для нее направление в собственном развитии личности, которое она с успехом и законной гордостью за себя испробовала на Орлиите, дало ей очередную веху, к которой она стремилась весь этот, последний для нее в интернате, учебный год. Оставаясь одна, она оттачивала каждое свое движение, каждый жест, поворот и наклон головы, мимику мышц лица и изгиб своего гибкого, ловкого тела, стремясь выжать из всего этого своего, природой подаренного набора инструментов, максимум желанности, томности и сладострастного, искусственно выставленного на показ, эротического вожделения и любовной страсти.
С того памятного, наверняка надолго, слуге ее Дома утра, она значительно продвинулась в своем искусстве обольщения, периодически пробуя свои новые навыки на мужской половине интерната, когда ей удавалось словом или призывным жестом, заманить в укромный уголок свою очередную жертву. Сама не испытывая никаких чувственных позывов, Анлуриин искусно маскировала свою холодность к противоположному полу бурной и показной страстью, которую она выражала исключительно своим телом, его нарочитыми, зазывными позами, сладострастными изгибами и якобы вожделенными волнами чувственной дрожи, выраженными колыханиями ее полных бедер, поджатого живота и вздымающейся в порывистом дыхании подросшей груди.
Следующей вехой, для нее стала отработка различных обертонов своего певучего, богатого модуляциями голоса, и разработка к этим заманчивым звукам, соответствующей мимики ее прекрасного лица. Девушка часами учила себя изображать несуществующие чувства манящими улыбками, прищуром своих огромных, фиалковых глаз, добавлением в них искорок и страстных огоньков. Приопущенные в выражении томления ее души ресницы, разлет специально выщипанных для этого плавным изгибом бровей, трепет полуоткрытых, будто жаждущих поцелуя губ, быстро облизывающий их яркий, влажный язычок, всё это шло в ход, отрабатываясь до полного автоматизма. А затем, весь этот набор улучшался и пополнялся, очередным пришедшим ей в голову, или подсмотренным где-то красивым жестом, или подслушанным звуком, будто бы случайно вылетевшим из глубины ее души, в сладострастном, прерывистом вздохе.