Брахур налег на весла, на его лбу вздулись вены. Из океана тянулась струнная фаза, ми-бемоль, великолепная, трансцендентная мелодия, в которой он угадал Генделя. Нет, не «чистый» Гендель, а импровизации на одну из его тем. Но это было не менее прекрасно.
– Почему ты уплыл один? – раздался в голове голос.
Брахур промолчал.
И только спустя несколько минут наружу прорвались слова.
– Прости, я не сказал тебе тогда, – бормотал Брахур, уставившись вдаль. – Последний день до острова… Я вспомнил одну вещь.
– Говори, – отозвался Нейт.
Он помедлил и продолжил:
– Я помню, будто бы жал руку Маркуса… Я тряс его ладонь. Помню, он был в клетчатой рубашке… Да, тот старик. Кажется, мы улыбались друг другу… – Брахур сглотнул слюну и добавил: – Разве я мог тебе сказать?
– Похоже на сон.
– Это и есть сон, – ответил Брахур после долгого молчания.
Измученный парень пожирал глазами горизонт, но там ничего не было – ни огней, ни кораблей, ни земли.
Океан – темная, чарующая бездна – оказался бесконечной водной пустыней.
Часть вторая. Фиолетовое безумие
Вы слушаете нас, профессор Ферд?
Секта разрослась по всему Острову – через пять лет здесь образовалось первое государство. Тогда же нашли дневник Брахура. После были сотни стычек и долговременное разделение территории на два враждующих лагеря. Что потом? Грянула эпидемия тризги, скосив половину населения. Затем произошло главное событие: великое воссоединение острова и начало строительства второго. Жаль только, оно ни к чему не привело. Однако надо признать, наши предки были удачливы.
Теперь, спустя многие годы, океан укутан густым туманом, но из него по-прежнему доносится музыка. Вода холодная, она обжигает – если опустите с лодки обнаженные ноги, почувствуете, как тысячи невидимых иголок впиваются в кожу, а через пару мгновений ноги начнет ломить, и вы поспешите вернуть их в тепло. Ландшафт под поверхностью образован высокими горами, низинами, карьерами, лесами водорослей, глубокими пещерами. Вода спокойная, ее не штормит, лишь слегка рябит, мерно колышет. Океан будто уснул. Небо над ним пепельно-серое, угрюмое. Мало кто из нас помнит голубой зенит, густую синеву небосвода. А вот и Остров, окруженный серостью, туманами и музыкой, вечной музыкой, льющейся из океана.
Вы спрашиваете, как появился Массив?
На этот счет у нас есть интересные воспоминания доктора Торнуэлла. Поглотив его, мы по умолчанию обрели и его память.
Вы готовы слушать?
В тот день главный врач второй психиатрической лечебницы Торнуэлл сидел в тяжелом раздумье. Он смотрел в окно на океан и напряженно думал. В палатах № 5, 23 и 78 лежали три странных пациента. Диагнозы были одинаковы: расщепление личности. Болезнь, досконально изученная. В этом-то как раз не было ничего удивительного.
Нечто другое вызывало у доктора недоумение. Наборы личностей у этих пациентов совпадали. Каждый из них показывал число в одиннадцать индивидов. Причем эти списки были одинаковы у всех троих. Удивительно, правда? Разумное объяснение – сговор, умышленное одурачивание персонала больницы – не выдерживало никакой критики. «В таком случае, – полагал Торнуэлл, – все трое были бы первоклассными актерами, способными гениально отыграть все одиннадцать ролей».
Он сидел над списками, изумленно сверяя личности. «А может, это какая-то новая, неизвестная науке болезнь, – думал он. Еще большей странности добавлял тот факт, что в списках значились имена всех троих пациентов. С точки зрения доктора, это было абсурдно и просто невозможно. Неужели кто-то водит его за нос? Или же нагрянула вневедомственная проверка? В лечебнице творилось нечто невообразимое, и это ему не нравилось.
Поздним вечером, когда доктор допивал остывший чай, в кабинет ворвался его заместитель и, оживленно жестикулируя, заявил:
– Прошу прощения, доктор Торнуэлл, мы нашли еще одного. Его имя – Кордсон… Он тоже значится в том проклятом списке.
– Продолжайте, – кивнул доктор.
– Боюсь, в нем сидят те же одиннадцать личностей. А возможно, и больше.
– Как вы его обнаружили?
– Он сам к нам пришел.
– Сам пришел? – удивился доктор.
– Да-да. И еще… у него глаза, кхм, – заместитель потупился, – тоже, как у тех пациентов, блестят очень странно. Будто бы фиолетовым… я не знаю…
И тогда в голове доктора родилась абсолютно невероятная мысль. Она озарила его и на мгновение парализовала. А что, если это вовсе не расщепление личности? Что, если это…
Он резко вскочил на ноги и закричал:
– Ведите их всех сюда! – Из его рта летели брызги слюны. – Нужно устроить очную ставку.
«Возможно, – решил он, – это как смешать в кастрюле несколько стаканов разного сока и полученную смесь разлить обратно по стаканам».
Надо отдать ему должное. Главный врач психиатрической больницы был прав. На тот момент в Массиве было только одиннадцать человек. Ничтожно мало для переворота.
Вы согласны, профессор Ферд?
Торнуэлл сделал предположение – блестящее предположение! – что это не психическое отклонение, отнюдь не расщепление, а Слияние пациентов в коллективный разум.
Браво, доктор!
В ту ночь нам удалось склонить еще семерых. А с рассветом заместитель привел ему нового пациента.
На утреннем заседании Торнуэлл предложил называть нас «слэпами» и объявил, что личностей стало намного больше. За день в лечебницу привезли двадцать шесть человек. Все мы только молчали да смеялись. Доктор узнал среди наших оболочек чиновников и парочку инспекторов и страшно ругался.
Процесс был уже необратим.
Началась цепная реакция, профессор Ферд.
Мы торжественно объявили, что мы – единое, нерушимое сознание – называем себя «Массивом».
Доктор был уверен, что на Острове будет введено военное положение. Разумеется, это ничего бы не изменило. Возможность сбежать от реальности появилась на Острове, когда стала распространяться депрессия, и многие оказались на грани психоза. Мы поглотили уже половину тех, кто составлял верхушку власти, и на тот момент нас было почти тысяча человек.
Ни один индивид, никакая армия не в силах одолеть согласованное сознание с нейровычислительной силой в тысячу разумов. Вы будете смеяться, но через день мы поглотили и Торнуэлла.
Тотальная экспансия – вот что нас интересовало. Мы хотели поглотить весь Остров, каждого его жителя. Глаза наших оболочек становились ярче, в них было все больше фиолетового огня.
Нам приписывали мистические качества. Говорили, трудно устоять, чтобы не стать слэпом. Многие сопротивлялись и делали все возможное, чтобы не стать частью Массива. Было смешно наблюдать за их попытками. Мы смотрели на них как на муравьев, бегущих от ботинка. Несколько психологических трюков – и они были у нас на крючке.
Океан разума. Двадцать две тысячи личности, тесно связанных в единое сознание. При этом, профессор, вы можете побеседовать с любым из нас – мы пустим на поверхность ту личность, которую вы выберете. Разумеется, эта честь дана только вам.
Нашей беседе мы обязаны нескольким фанатикам. В частности, Декарту – типичному маркусовцу, который за свою жизнь не пропустил ни одной молитвы. Забавная, но при этом великая личность. Его ненавидела жена, а он был настолько слеп, что не замечал этого. Его вера в Создателя была абсолютна. Он молился Маркусу в надежде, что однажды тот спустится к нему на землю.
Такие, как Декарт, ощутимо повысили градус нашей веры. Без них мы бы не выбрались из тупика, профессор Ферд. Расслабьтесь, мы не причиним вам вреда. Не будьте мнительны. Смотрите нам в глаза, ибо мы любим вас.
I
Ледяным холодом обожгло тело.
Над головой дробилось голубое сияние, напротив – чернела тьма. Из его горла вырвался воздух, и внутрь хлынула вода.
Судорожно махая руками, Декарт поплыл в направлении света, вслед за танцующими пузырями воздуха. Панически хотелось сделать вдох. Голову обхватило огненное кольцо – вспыхнула дикая, невыносимая боль, в ушах загрохотало.
Наконец ему удалось вынырнуть.
Он начал изо всех сил грести к берегу, беспорядочно дергая ногами. Каждые несколько секунд он с головой уходил под воду. Он не был пловцом – а хилым, немощным мужчиной. Руки онемели уже в первую минуту. Его бледные ладони лихорадочно молотили по воде, прокладывая путь вперед. Выныривая, он кашлял и сплевывал воду. Он делал много лишних движений, понимая, что переохлаждение может отключить его сознание. Океан, будто живой организм, не выпускал его из своих объятий. Декарт ощущал его власть.
Но вот ноги уперлись в твердое. Подгоняемый дрожью, обессиленный, он выполз на песок. Его взгляд скользнул по обескровленным, посиневшим рукам, и глаза закрылись. Уткнувшись в землю, он изрыгал воду. Нормально дышать не получалось – желудок продолжал сжиматься в тугой узел, несмотря на то, что воды в нем уже не было. Декарт пролежал на песке не меньше получаса, пытаясь согреться.
– Джулия, – бормотал он, дрожа. – Ты где, принцесса?
В голове еще гудело, но боль в мышцах уже прошла.
Привстав, он заметил, что вдали, на береговой линии, стоит мальчик. С трудом поднявшись, Декарт обогнул кучу водорослей и ополоснул лицо водой.
Обруч, сжимающий голову, постепенно ослабевал. Разбитое на куски сознание складывалось в целое. Гул в ушах затих, и вдруг послышалась музыка. Безжалостная музыка. К мелодии примешивался перестук камешков, омываемых волнами.
