Денис Игумнов – СкинАрмия (страница 3)

Глеб нашёл глазами скопление знакомых ему студентов, поднялся по ступенькам до пятого ряда и уселся рядом с Никитой. Сухо с ним поздоровался, обошёлся без рукопожатия и начал вытаскивать из своей сумки, похожей на приплюснутый кубик, обтянутой поддельной кожей несуществующей рептилии, письменные принадлежности. Лекция началась через минуту и в этом промежутке сидящий рядом Никита успел его спросить:

– Ты чего такой угрюмый сегодня?

– Я не угрюмый, а нормальный. Не вижу повода для веселья.

– Что есть повод для печали? – хитро прищурившись, спросил Никита.

– Есть. Утро. Не лучшее время суток для меня.

– Что, опять мучили кошмары? – спросил Никита, зная по прошлым рассказам Глеба о его повторяющихся неприятных снах.

– Ты жаворонок, тебе не понять. Утренняя суета и запахи варящихся щей в студенческой столовой навевают на меня тоску.

На этом их разговор сам собой прервался. В лекторий вошёл преподаватель и учёная нудятина началась, незаметно отнимая у всех присутствующих два часа из их единственной и неповторимой жизни и не давая большинству из них ничего существенного взамен, кроме вселенской скуки и конспекта, пригодного разве что для сдачи будущего экзамена и подтирания, – за неимением ничего более мягкого и подходящего подобающей ситуации, – страдающих студенческих задниц.

Через час, без малого, был объявлен перерыв и студенты массово, за исключением особо ленивых или отверженных от общества лошков, потянулись в коридоры института пообщаться и прикупить газировки, пиццы или беляшей. Глеб и Никита тоже вышли. У Глеба, как всегда, не оказалось денег, а Никита, как всегда, не обращал на это внимания и, купив себе пирожок с капустой, ел его, уподобляясь зайцу (как про себя думал, ассоциируя его с пушистым грызуном, Глеб), даже не предлагая другу откусить кусочек. Глеб, конечно, отказался бы, но не в этом дело. Никита был добрый, но жадненький.

Что серьёзно напрягало Глеба в институте, так это некоторое количество студентов с Кавказа. Об этом не принято было говорить, но они действительно напрягали и не только его – немного, но всё же. Кавказцы придавали особой колорит учебному заведению. Особенно выделялись дагестанцы. Их и было-то всего пятеро. Они по неизвестной причине выбрали именно это учебное заведение для получения диплома о высшем образовании. Вели они себя можно сказать сносно. Может, только через-чур шумно здесь, но вот в общежитии и на улице их агрессивные таланты раскрывались вовсю. Ну а в институте они иногда, правда, очень редко, проявляли себя вызывающе дерзко. Смотрели нагло, не прочь были задеть локтем, галдели на своём горловом клокочущим наречии вслед девушкам и скабрёзно посмеивались. Глебу это не нравилось, но прямых столкновений ни с кем из них у него еще ни разу не случилось.

Конечно, головой он понимал, что, по большому счёту, они такие же люди, только стоящие на другой ступени социальной организации общества и у них тоже есть матери, отцы их кто-то любит, ждёт. Но когда он видел на их серых волчьих лицах глумливый оскал издевательских насмешек, а иногда и гримасы немотивированной тупой злобы, его сердце заполняло холодное бешенство. Контролировать себя лучше надо, а толерантность эту долбанную, лживую можете…

Что удивляло Глеба в пришельцах с гор в принципе, так это то, как они априори гордящиеся своим мужским началом, могли, не испытывая ни малейшего неудобства, принимать на протяжении двухсот лет спонсорство государства российского. А проще говоря, русское государство кормило их стариков, женщин, да и их самих таких гордых по отдельности, но таких незрелых вместе как нация. Глеб, пытаясь быть беспристрастным, рассуждал так – «Им всем давно бы пора научиться вносить свой вклад в общие дела нашей великой страны». – Единственное, в чём он не мог им отказать, так это в спортивных достижениях на ниве разнообразнейших единоборств.

Он много размышлял над тем, как можно было бы изменить ситуацию, складывающуюся десятилетиями, и пришёл к парадоксальному выводу: чтобы вырвать горцев из объятий их извечной «дикости», презрительной ненависти к соседям, непримиримости, надо вплотную заняться их образованием. И чем больше среди них будет появляться культурных людей с настоящим высшим образованием, полученным ими на местах, в своих республиках, тем спокойнее они станут. При всём этом требовалось обеспечить большую часть населения северокавказских республик стабильной работой, вот тогда образование вкупе с работой могло исправить положение. Но покуда они приезжали сюда в таком первобытном виде, им требовалось оказывать отпор, учить с помощью кулаков, только такой язык насилия мог внушить им уважение и удержать их в рамках нормального поведения.

Жестокая сила дагов состояла в том, что они были при столкновении готовы на большее насилие, чем их оппоненты. Допустим, вас толкнули, возможно – намеренно. Славянин сначала бы сделал замечание, даг сразу бы полез в драку. Если же славянин начинал драться, то человек с Кавказа доставал нож. Ну а если он проигрывал, то на следующий день приходил с толпой своих соплеменников. Честных драк, как правило, не получалось.

Несмотря на количественный перевес в победах при уличных столкновениях, даги и чехи были духовно слабее русских – думал Царёв. Глеб рассуждал следующим образом: русский мог пережить поражение, проиграв, не сдаться и стать сильнее. Они же зачастую уже после первого проигрыша ломались и во многом теряли свои бойцовские качества, что, впрочем, они с лихвой компенсировали жестокостью, а иногда и откровенной уголовщиной. Глеб глубоко переживал кажущуюся ему свою неполноценность в этом вопросе – неспособность быть таким же жестоким. Неготовность перейти черту. Врагов надо было унижать, топтать, не давать им шанса подняться, а он не был к этому способен генетически. Он искал выход и пока не находил. Всё-таки во многом он был ещё домашним мальчиком, несмотря на своё спортивное прошлое, а не уличным бойцом. В других обстоятельствах таким бы он и остался, не будь в его жизни трагедии преждевременной потери отца.

Сейчас он стоял около окна с Никитой и на автопилоте наблюдал за тремя дагами, о чём-то вальяжно переговаривающимися между собой, приятеля же он почти не слушал. Никита, уловив недостаток внимания со стороны собеседника, прожевав последний кусок пирожка, торопливо проглотил его и, чуть громче обычного, произнёс:

– Ты что меня не слушаешь совсем?

– Слушаю. Ты балаболишь без умолку, слова мне вставить не даешь.

– Ну и что ты думаешь по этому поводу?

Никита имел в виду ситуацию, сложившуюся на прошлой сессии, когда ему пришлось пересдавать один из экзаменов. Глеб всё прослушал, ничего не запомнил и поэтому решил ответить грубо:

– Нечего мне думать, тема не стоит нашего с тобой внимания. Пошли, лекция начинается.

Глава 3

После занятий Глеб созвонился с Оксаной и договорился о свидании. Она училась в другом институте на первом курсе. Она была его ровесницей, но в отличии от него пошла в школу, как и большинство детей, в семь лет. Оксана выбрала место получения высшего образования недалеко от своего дома, в том районе, который для них двоих был родным. Глеб толком не знал названия её учебного заведения, она ему неоднократно его говорила, но он его благополучно сразу забывал. В памяти осталась лишь та информация, которая говорила о его спецификации – что-то там связанное с социологией. А суть будущей специальности Оксаны заключалась в том, чтобы объяснять поведение человеческих масс, при определённых обстоятельствах самоорганизующихся в системы автономного существования. Само по себе это было бы интересно Глебу, если бы Оксана была парнем, тогда бы общих тем для разговора было море. Но Оксана, на его мучительное счастье, была девушкой, и они никогда не затрагивали тему её учёбы или будущей профессии. У влюблённых всегда есть свои оригинальные поводы для общения.

Добравшись до района, Глеб пошёл к её дому и встал около подъезда: Оксана опаздывала по уважительной причине – сегодня её день занятий длился несколько дольше, чем у Глеба.

Через десять минут ожидания он заметил, как Оксана шла через маленькую аллею каштановых деревьев, ведущую от остановки к её дому. На ней была надета синяя, сверкающая вкраплениями, наподобие снежной пудры, куртка и длинная тёмно-фиолетовая бархатная юбка. Ладони она по привычке прятала в рукава, но не куртки, а одетой под неё серой вязаной кофты. Глеб хорошо помнил, как познакомился с ней год назад. Глеб бесцельно прогуливался по улице и также, как сейчас, увидел, что Оксана идёт между деревьями, одетыми в ажурное золото осени. Тёмная, но и в чём-то очень яркая фигурка, двигающаяся на фоне контраста засыпающей природы, заболевшей ежегодным мистическим туберкулёзом смены очередного времени года. Он не смог удержаться и, хотя его сердце вырывалось из грудной клетки испуганной дикой кошкой птицей, он подошёл к ней и познакомился. Глеб окунулся в воспоминания и из их милого очарования его вывел тихий голос подошедший к нему вплотную Оксаны:

– Привет. Опять замечтался, соня?

Она поцеловала его в правый краешек губ. Глеб чмокнул её в уху, Оксана отклонилась, нахмурилась и улыбнулась. Обнявшись, они прошли в подъезд. Пока пара поднималась наверх, между ними состоялся короткий, но нагруженный эмоциями разговор.