Денис Игумнов – СкинАрмия (страница 2)

С мерзким ощущением безысходной тревоги Глеб поднимает веки… Он проснулся. Утро не в меру разволновавшимся и зарумянившимся солнцем заглядывает в окно. Штор в комнате на окнах нет, и Глеб обычно встаёт с первыми солнечными лучами. Ему этим апрелем исполнилось семнадцать лет. Сейчас осень, он второкурсник текстильного института. Его отец погиб почти пять лет тому назад. А этот проклятый сон ему снится вот уже несколько лет подряд – минимум раз в неделю, а бывает, что и через день накатывает. И, наверное, это всё началось вскоре после смерти отца, но по большому счёту ему плевать – когда и почему. Так легче. Забыть он не может, значит, надо наплевать. К этой жизненной аксиоме он шёл долго и теперь дал себе слово беспрекословно её чтить. Конечно, такую дыру в душе просто было не заткнуть, не забить, не заполнить. Потеря и последующая гложущая ненависть в период переломного возраста полового созревания изменили его, превратив из простого обывателя в живущего в постоянном беспокойном поиске в себе зародыша героя будущего (в его тайных представлениях) мира.

Глеб посмотрел на себя в зеркальную дверь шкафа. Сидящий на постели хорошо развитый физически молодой парень, в зелёных трусах, похожих на плавки, с обнажённым торсом, широкоплечий, в меру мускулистый – неужели это он? Лицо вытянутое и от этого казавшееся с утра особенно осунувшемся, под глазами – синие мешки, как у беспробудно бухающего третью ночь подряд клубного тусовщика. Глаза серые, острые. Взгляд уже стал бодрым, сверкающим непримиримым поиском смысла дальнейшего существования. Большой мужской рот с бледными губами, пристёгнутый над выдвинутым немного вперёд подбородком. И над всем над этим вполне заурядным богатством черт, как на дрожжах, взрослеющего юноши возвышалась, как корона, копна спутанных после сна тёмно-каштановых волос: ушей волосы не закрывали и не казались длинными, весь свой буйный пышный рост направляя в стороны, закрывая череп наподобие каски. Глеб наблюдал себя отстранённо, словно просматривая в зеркале, как на экране, хронику жизни не очень хорошо знакомого ему человека. Внутренне он никак не мог объединить воедино свой внешний вид и свое внутреннее представление о себе. Диссонанс.

Мысли ворочались с трудом, перетираясь между собой подобно серым валунам. Для Глеба утро было не лучшим временем суток, он всегда лучше чувствовал себя вечерами. Тогда, когда на улицах города темнело, ему легче думалось, он мог в деталях представлять себе путь будущего восхождения к пьедесталу героя. Мысли о подвиге стали для него некой идеей фикс. Подспудно геройство означало для него взросление. Неосознанно. Если ты способен на поступок, значит, что-то из себя представляешь – что-то настоящее, которое не купишь и не выклянчишь, а только заработаешь трудом, потом, кровью, болью.

А пока Глеб – всего лишь нищий студент на иждивении престарелой матери. В сорок восемь лет мама казалась ему глубокой старухой. Он её любил, жалел, но постоянно с ней ругался по причине её необычайной опеки над ним. Наверное, ей казалось, что и его – её единственного ребёнка – могут также внезапно забрать у неё в вечное забытьё, как это случилось с её непутёвым, нелепым, но всё же честным и добрым отцом Глеба. Мать работала на двух работах и кое-как обеспечивала семью из двух человек едой и одеждой. Но бросать учёбу и устраиваться на настоящую работу для Глеба было не вариантом. В их семье все до третьего колена имели высшее образование. Звёзд с неба не хватали, однако и классическими люмпенами никогда не были. Оставалось учиться и ждать.

Денег не хватало. Он иногда подрабатывал на промо-акциях и выставках, насколько это позволяла учёба, но зарабатывал сущие копейки – на пиво и то с трудом хватало. Ему ещё повезло, что у него была девушка. Звали её Оксана Маслова. Красивая, с виду скромная девица, со взглядом томным, всегда поблескивающим через полуопущенные длинные ресницы. Оксана чаще смотрела в пол, чем на окружающих, но умела замечать любые нюансы, оценивала людей точно и зачастую зло. Прямые волосы до плеч натурального лампового коричневого цвета классической шатенки подходили ей как нельзя лучше. Ноги немного полноватые, но зато переходящие в по-взрослому оттопыренную попку. Грудь второго размера, идеальная для ладоней Глеба. Двигалась Оксана так плавно, как умели лишь немногие актрисы фильмов для взрослых. Кошка. И она всегда прятала свои кисти рук, натягивая на них рукава различных и неизменных своих вязанных кофт, к которым она питала непонятную слабость. Прятать руки, словно с холода, или они у неё будто запачкались чем-то, это была у неё такая, отличающая её от всех прочих девчуль, привычка. Наедине Оксана могла быть капризной, взбалмошной и упрямой настолько, что могла свести с ума кого угодно. И с лёгкостью сочетала она свои эмоциональные заскоки со вполне спокойной манерой общения. Оксана умела взрывать мозг не повышая голоса.

Что хотела Оксана в данную конкретную минуту, да и вообще по жизни, определить любому половозрелому мужчине-то было бы сложно, а уж занятому постоянными размышлениями на отвлечённые темы незрелому разуму Глеба и подавно. И всё же после неминуемых сор с Глебом, Оксана быстро отходила и инициатором к примирению всегда выступала она. Почему? Почему она первая шла на уступки? Для Глеба это такое её поведение оставалось загадкой, да и для неё – тоже. Он верил ей. Оксана была первой взрослой любовью Глеба со своей достаточно продолжительной историей, от этого острой, порой эгоистичной, не умеющей себя контролировать и наверняка обречённой на гибель. Наверное, она тоже его по-своему любила, раз не обращала внимания на такие мелочи, как отсутствие подарков – милых безделушек приятных сердцу любой девушки, или имеющих место в их отношениях тех дней, когда Глеб пропадал неизвестно где и не звонил ей сам, не брал трубку, не писал сообщений. Он уходил в загул своей сходящий на нет, но всё ещё кусачей и болезненной подростковой депрессии. А она терпела и мстила ему тоже по-своему, по-женски, но он об этом не знал наверняка, а только догадывался.

Сегодня была пятница, Глебу предстояло идти на лекцию, чего ужасно, само собой, не хотелось. Преодолев себя, он крючком сел на постели, свесил ноги. Побаливала пятка. Из неё явно рвалось нечто наружу и никак не могло найти выход. Втянул носом перебродивший за ночь воздух и угрюмо взглянул в окно. Их квартира находилась на двенадцатом этаже, в доме, стоящем на окраине города и поэтому, кроме умеренно голубого неба над головой и восходящего шарика солнца слева от окна, он не увидел ничего примечательного, ничего не внушающего оптимизм. Такая картина его не поразила и он, прыгнув на прохладный линолеум, встал, потянулся до хруста и пошёл в ванную. Новый день традиционно начинался с хлорированной воды, детского мыла (другое в доме не водилось), мятной пасты.

До института Глеб добирался на метро. На всю дорогу от дверей и до дверей, он тратил час времени утром и час – вечером. Его группа была закодирована под номером Е 220. Внутри группы сложилось несколько своих компашек, ни в одну из которых он не вписывался со своими экстремальными взглядами на жизнь и беспокойным характером. Всё общение с одногруппниками ограничивалось взаимными приветствиями или, на крайний случай, переписыванием конспектов. Глеб с ними скучал. Всё их разговоры сводились к обсуждению тех или иных материальных благ. Парни судачили насчёт женских прелестей (сисек и жоп), а девушки обсуждали состоятельность их кавалеров, исходя из толщины их мошны. Не густо. Совместные вечеринки с ними Глеба не интересовали, учился он по инерции – все предметы давались ему легко из-за данного природой пытливого ума и способности аналитически рассуждать. Единственным, с кем он мог периодически общаться, – был Никита Воронин. Начитанный и интересный собеседник, особенно на отвлечённые темы, но, к сожалению, не практик, а Глеб хотел действовать, только не знал – как. Он уже довольно долго (неприемлимо долго для него) оставался в активном поиске.

С Никитой приятно было поболтать, пошутить и попить пива. Должен же Глеб был с кем-то общаться в стенах своей учебной альма-матер. А то странно как-то. А Никита радовался умному собеседнику, прощая невнимательность, задумчивую грубость приятеля и считал его своим самым, что ни на есть, настоящим другом. Он не знал, что у Глеба настоящих друзей не может быть в принципе, он, обреченный своей судьбой – одиночка, могущий рассчитывать разве что на боевых товарищей – на людей, слепо верящих в общее дело и готовых идти к цели сквозь мрак, горе и смерть, в том числе и свои собственные мрак, горе и смерть.

Зайдя в лекционную аудиторию, – современный зал с доской и маленькой сценкой, отделённой от студентов тумбами стола, – Глеб посмотрел наверх. Студенты растекались по залу, рассаживаясь на скамьи за длинными партами, соединёнными между собой и образующие ряды, поднимающиеся ступеньками почти под самый потолок. Внешняя доска верхних парт служила спинкой для сидящих внизу студентов. Всё просто и предельно функционально, но также и предельно неудобно и опасно для осанки ещё не до конца закостеневших позвоночников молодых людей.