Денис Джонсон – Дымовое древо (страница 158)

Шторм вошёл в небольшой магазин тканей. Внутри – почти не продохнуть от благовоний. И не протолкнуться, не задев моток шёлка или какой-нибудь коврик. Снаружи – всё ещё надрываются минареты. На него посмотрели неподвижно стоящие индуски. Красивые. Женщин было три. Одна из них глядела особенно пристально – должно быть, приходилась матерью остальным двоим.

– Я к Раджику.

– Господин ждёт, – сказала она.

– Мне сюда?

– Да. Снова. Как вчера.

Вчера? У неё было фантастически миловидное личико – но за внешней прелестью таился глубинный холод. Вчера он её не видел.

Шторм шагнул через шторку из расписных бус, прошёл насквозь изображённого на ней бога Кришну среди купающихся у водопада дев и углубился во тьму.

– Идите туда… Всё в порядке… Это прямо здесь.

– Ничего не видно.

– Подождите, пока глаза привыкнут.

Шторм осторожно двинулся на голос господина Раджика и сел на подушку на табурете.

Господин Раджик поднял руку, дёрнул за верёвочку и зажёг позади себя целое созвездие тусклых ёлочных гирлянд. Это был совершенно обычный на вид индус без какого-либо определённого выражения на лице, восседающий за столиком с чайным сервизом.

– Я просто задам несколько наводящих вопросов. Вы ответите?

– Спрашивайте, а там посмотрим.

– За последнюю неделю или даже немного дольше… смотрели ли вы когда-нибудь в то место, где должна была быть видна ваша тень, но тени при этом не видели?

– Нет.

– Не приходилось ли вам видеть чёрную птицу?

– Тысячу раз. Мало ли на свете чёрных птиц?

– А такую, на которую вы обратили особенное внимание? Потому что она появилась в неподходящем месте – например, в доме или у вас на подоконнике. Что-то вроде этого.

– Нет. Ничего подобного.

– Не видели ли вы чего-то… какого угодно предмета, чего-нибудь… Снова приведу пример: вы комкаете лист бумаги, а он похож на чью-то голову. Или видите какое-нибудь пятно выцветшей краски на полу – а оно похоже на чьё-то лицо, лицо кого-то из людей, близких вам в прошлом. Видели что-нибудь подобное за последние пару недель? Какой-нибудь предмет, который внезапно показался вам лицом кого-то из близких?

– Нет.

– Я собираюсь за вас помолиться. Какая будет молитва?

– Это вы мне скажите.

– Нет, я не могу. Это не моё дело. Ваше дело сказать мне, что бы сказали вы, если бы говорили с богом.

– «Прорваться на ту сторону»[139].

Господин многозначительно промолчал, словно перестал вдруг понимать по-английски.

– Могу записать.

Господин протянул руку вверх и выключил гирлянду. Зашуршал пальцами по карманам, чиркнул спичкой и зажёг ароматическую палочку. Окружающая тьма изгибалась как туннель, охватывала их словно бы сплошной стеной. В голову шибанул тошнотворный дух, похожий на запах пота.

– Придётся мне идти, мужик, если тебе охота и дальше вот так ебать мне мозги.

Господин задул спичку. Теперь – ничего.

– Ваши глаза.

Через двадцать секунд на кончике благовония завиднелся крошечный красный тлеющий уголёк, затем – маленький глазок, как-то связанный с голосом, а там и нос – из темноты соткался чей-то лик, это всё, что было доступно зрению, и лик этот с ним говорил:

– Ты просишь прорваться на ту сторону – ты хочешь сказать, что мне надо преодолеть какую-то границу?

– «Прорваться на ту сторону» – это песня такая. Это моя философия, мой девиз по жизни. Вы спрашивали у меня слово, так вот вам моё слово. «Прорваться на ту сторону».

– Приходите завтра.

– Вы и в прошлый раз так сказали.

Господин говорил без спешки, очень мягко:

– Разве я просил у вас денег? Или вы чувствуете, что мне нельзя доверять? Говорю же – приходите завтра. Я не могу дать вам сегодня того, чего у меня сегодня нет.

– Ага. Ага. Делайте, что должны. Ага.

Когда Шторм оказался в нескольких метрах от массивных ворот тюрьмы Пуду, окованных листовым железом, ему в лицо пахнуло отражённым от них жаром утреннего солнца. Охранник у входа приоткрыл оконце, недоверчиво оглядел Шторма из сумрака своей будки, воззрился на его рекомендательное письмо, написанное по-английски, и куда-то позвонил. Шторм подождал на улице несколько минут, после чего охранник отпер в бетонной стене металлическую дверцу размером как раз под человеческую фигуру.

Какой-то высокий молодой человек в штатском провёл Шторма через двор, где отрабатывали для парада строевой шаг два десятка охранников в зелёно-фиолетовой форме. Уроды ублюдские! Впрочем, вскоре им вешать Шкипа Сэндса, так что поделом, пусть помучаются!

Шторм стоял у кабинета начальника тюрьмы с письмом, в котором его представили как журналиста по фамилии Холлис – так значилось в его австралийском паспорте. Письмо, в котором его выдают за журналиста, не принесёт ему особой пользы. Он это понимал. Шторм приложил к нему записку, составленную от своего имени, в которой объяснил начальнику тюрьмы, что он также является представителем некоей благотворительной организации и хочет посетить заключённого исключительно как волонтёр, а не как репортёр.

Мануал Шаффи, начальник и надзиратель тюрьмы Пуду, сердечно приветствовал Шторма.

– Я ещё раз очень прошу прощения, – сказал он, – за нашу политику, которая не позволяет мне допустить вас на территорию тюрьмы.

Но ведь Шторм и так уже был здесь, на её территории, в кабинете у Шаффи – одна из стен увешана фотографиями всех девяти султанов Малайзии, из круговой неоновой лампы над головой льётся зелёный свет!

Шаффи был невысоким толстяком с индийскими корнями; у него было блинообразное лицо с усиками, напоминающее морду какого-нибудь мультяшного грызуна, пиджак, обшитый золотым галунами, и по пять различных эмблем на каждом квадратном эполете, похожем на академическую шапочку. Кроме того, грудь его перетягивали ленты. Из него так и сочилась какая-то идиотическая любезность.

– Вы мусульманин? – спросил Шторм.

– Нет.

– Сам-то я христианин, сэр, – сказал Шторм.

– Я тоже! – обрадовался надзиратель. – Новообращённый. Поверьте, мне вовсе не по нраву вешать людей.

– Прошу вас, передайте мистеру Бене вот эту записку, хорошо? Я уже поговорил с его адвокатом и, кажется, видел, как подсудимый кивнул мне при вынесении приговора.

– Это полностью противоречит всем правилам.

– Я здесь из соображений человеколюбия. Я обращаюсь к вам как христианин к христианину.

Надзиратель настаивал на том, что Бене в любом случае откажется принять посетителя. Фамилию заключённого он при этом произносил как «Бенни».

– Бенни не хочет гостей, – сказал он Шторму. – Бенни нагрубил даже канадскому консулу.

– А как насчёт членов его семьи?

– К нему никто не приезжает. Канада слишком далеко отсюда.

– Удостоверьтесь, понимает ли он, что я тот парень, который разговаривал с его адвокатом. Думаю, он захочет меня увидеть.

– Только вот Бенни не захочет вас видеть. Могу повторить это для вас сколько угодно. Бенни плюнул в лицо консулу Канады. Разве это не приводит вас к определённым выводам насчёт Бенни?

– Я однозначно уверен, что он захочет меня увидеть.

– До сих пор он отказывал всем посетителям. В противном случае я мог бы вам помочь.

Однако, придерживаясь и дальше этой стратегии и выдавая свой собственный отказ за отказ Бене, теперь надзиратель чувствовал, что обязан дать Бене возможность подтвердить его слова лично.

– Подождите, будьте так любезны, – сказал он и послал охранника поговорить с арестантом. Начальник тюрьмы закурил, а Шторм слушал, как остальные охранники занимаются шагистикой во дворе, в унисон молотя прикладами винтовок по растрескавшемуся бетону.

За дверью появился охранник вместе с Сэндсом. Шаффи измученным взглядом поманил их подойти поближе.