Денис Бурмистров – Пятая платформа (страница 2)
Тимофей отрицательно покачал головой.
- У первой по пути. Но там что-то было. Я ведь за ним хотел выйти...
Смирнов вздрогнул.
- … Но меня что-то не пустило. Будто, за рукав удержало. И почему-то вдруг мысль пришла, что так и надо. И как-то легко стало на душе, будто всё понарошку… А отец ушел. По ступеням спустился в траву, рукой махнул — и ушел. Я ждал. Боялся пошевелиться. Там птица пела какая-то, но я такой птицы не знаю. А потом его принесли. А потом… Вот.
Тимофей замолчал, сжав губы.
Смирнов встал, сходил к раковине и принес стакан воды. Поставил на стол, похлопал парня по плечу. Спросил:
- И Ходок тебя послушался?
Тимофей отпил воды, кивнул.
- И дорогу домой ты сразу нашел?
- Да. «Пятая» сразу за поворотом оказалась.
«Это хорошо», - подумал Смирнов, а вслух сказал:
- Еще раз — сожалею о случившемся. Никто не должен испытать такое… Держись, я с тобой!
- Спасибо, дядя Леша.
- Может, мне пока здесь пожить? — вдруг предложил Смирнов. — Моя на дачу махнула, дома никого, скукота. А так - всё веселее! Я знаешь какую шакшуку готовлю? Ты другой шакшуки больше есть не захочешь, обещаю!
Ему удалось разбавить атмосферу, Тимофей улыбнулся.
- Спасибо, дядя Леша! Но мне лучше пока одному.
- Уверен?
- Думаю, да. Не бойтесь, ничего я с собой не сделаю! Просто хочу мысли в порядок привести.
- Работать будешь? — аккуратно спросил Смирнов.
- Не знаю, - честно ответил парень. — Пока нет. Не хочу видеть ни Ходока, ни Дорогу.
- Конечно, отдохни, голову проветри! Я тебя навещать буду, не против? Да и так, звони в любое время, хоть ночью. Но шакшуку я тебе все же приготовлю! Приду — и приготовлю! Не отвертишься!
Тимофей вновь улыбнулся, на сей раз улыбка вышла светлой, мальчишеской.
Они распрощались. Выходя из комнаты, Смирнов уже раскладывал ситуацию по полочкам. Он точно знал, что скоро Тимофей сам позвонит ему.
Ходок не любил долго ждать.
2.
Тимофею снился сон, что он сбежал от пятой платформы. Он уехал на автобусе подальше от желтого стального существа с блеклыми глазами, подальше от ржавого хребта, тянущегося от горизонта в бесконечность. Уехал из города, скрылся в лесу, плакал от страха и стыда.
Конечно же, такого не могло случиться на самом деле. Его бы сняли с автобуса без чувств и доставили обратно — проверено и не раз. Как бы он не пытался, пешком ли, на велосипеде или на автомобиле, результат был одинаков — убегающая из-под ног реальность, тьма и пробуждении под пристальными взорами врачей или неравнодушных попутчиков.
Пятая платформа не отпускала его. Пятая платформа, город — и желтое железное существо, оседлавшее ржавый хребет.
Тимофей проснулся и какое-то время лежал, уставившись в темный потолок, по которому гулял тусклый свет фонарей. Сквозь приоткрытое окно доносились звуки далекого вокзала — лязг сцепок, бессвязный говор диспетчера, резкий гудок поезда.
Тверь - распределительный узел железнодорожной цепи, распределяющий живой ток по направляющим проводам. С одной стороны слепила сиянием Москва, с другой — гремел тяжелый Питер. И можно скользить по этим проводам, от северного моря до южных ночей, от чужой речи до чужих берегов! Радоваться движению, переменам, свободе!
Можно всем - но только не ему. Не его отцу, деду, прадеду и бог весть еще скольким родам в глубину лет. Потому что четыре платформы с блестящими рельсами, бегущими в разные стороны — не для них. Их точка схождения — пятая платформа. И Тихий Ходок, сам решающий куда ехать.
Тимофей сел, опустил ноги на пол. Взгляд сам собой упал на пустую кровать напротив.
Нет, на ней не появилось никаких фантомов, призрачных видений, наложенных воспоминаний. Кровать как была, так и осталась аккуратно заправленным голым пространством, новой холодной деталью в старой квартире.
В последнее время отец редко ночевал дома, практически всё время проводил в рюмочной. Напивался до беспамятства, потом шел на «пятую», кричал, выл в сторону уходящих в темноту путей. За ним приходил Тимофей, забирал домой. Потом они работали, зачастую молча, будто стыдясь друг друга. Вечером расходились. И всё по новой.
Дядя Леша считает, что отец сломался после смерти жены. Но Тимофей помнил другое — отец всегда был сломлен, только та трещина скрывалась глубоко, под одеждой, кожей и костями. Но она была там, ждала своего часа. Который, конечно же, пришел.
Отец боялся Дороги. Боялся и ненавидел Ходока. И этот страх в итоге, свел его в могилу. Если бы нем мать, он бы уже давно так поступил.
Тимофей встал, прошлепал босыми ногами по полу и подошел к приоткрытому окну. Налег животом на широкий подоконник и выглянул на улицу.
Снаружи тянуло спасительной ночной прохладой, пахло остывающим металлом и креозотом. С пятого этажа открывался вид на небольшую детскую площадку, дорогу и дребезжащий пешеходный мост, перекинутый через железнодорожные пути. Блестели огнями фонари, вдалеке проносились фары редких машин.
Тимофей посмотрел налево.
Одна из веток железной дороги изгибалась туда, за черную полосу забора, в густую тьму, которую была не в силах разогнать одинокая бледная лампа над полосатым шлагбаумом. Где-то там находились горб старого технического бокса и серые плиты короткой платформы с выцветшей жестяной «пятеркой» на указателе.
И пусть из окна не должно было быть видно, но Тимофей готов был поклясться, что заметил, как на короткий миг свет лампы отразился от двух стеклянных глаз, что смотрели на него в ответ.
- Я тебя не боюсь, - прошептал он.
Выпрямился и вернулся в постель.
Еще оставалась надежда на хороший сон.
* * *
Пятиэтажный «Париж» привычно гудел многоголосьем, шаркал по коридорам и хлопал дверьми многочисленных комнат. Тяжелый пар мешался с запахом горелого масла, оседал глянцевой мокротой на зеленых коммунальных стенах. В проплешинах осыпавшейся штукатурки проглядывал рябой кирпич бордового цвета.
Тимофей запер дверь на два оборота, кивнул соседу, курящему в прокопченную форточку в конце длинного коридора. По слишком вычурной для тривиального жилого дома чугунной лестнице с «шишечками» спустился на улицу, щурясь от яркого солнечного света.
Дворы Пролетарки - мрачный массив фабричных построек эпохи умирающей Империи, всегда казался Тимофею холодным и гнетущим, пусть и не лишенным определенной привлекательности. Красно-серая палитра равняла роддом и школу, жилые казармы и старые склады, а прямые и рубленные улицы вели от заплывшей кустарником Тьмаки к пахнущей дегтем и металлом железной дороге. Некогда — центр и смысл жизни целых поколений, ныне — обитаемый памятник, пребывающий в перманентном саморазрушении.
Здесь до сих пор у старой проходной можно было услышать звон потерявшегося в тумане трамвая, в старой школе по ночам слышен детский смех, а сквозь дыры в поросшем деревцами куполе астрономической башни ночами видны чужие звезды. Время от времени кто-нибудь пытался найти кирпич с золотыми клеймом Саввы Морозова, но Тимофей точно знал, что это всего-лишь миф.
Он свернул к Воскресенскому собору и пошагал вдоль высокой белой стены, слушая, как хрустит песок под кедами, как стрекочут в сухой траве кузнечики. Мимо прошуршала машина, солнечные блики запрыгали по стеклам и зеркалам. Совсем недалеко шумел проспект, но звуки казались приглушенными, словно тонули в горячем вязком воздухе.
Сегодня утром он впервые ощутил Зов, о котором так часто рассказывали отец и дед. Сосущее, навязчивое ощущение под ложечкой, будто что-то забыл, что-то не доделал. Наверное так, бросившие курить, ощущают внезапную потребность в сигарете.
В этот раз удалось легко отмахнуться, отвлечься. Но дальше будет сложнее. Каждый день будет всё больше и больше наполняться тревожностью, пока не перерастет в неутолимую жажду, в болезненную ломку, которой практически невозможно сопротивляться. Тимофей знал это наверняка — он видел всё своими глазами.
Но до недавнего времени не ощущал лично. Потому что раньше Ходок не разговаривал с ним.
А сегодня всё произошло, спутать невозможно. Это оказалось одновременно и страшно, и накатывала глупая радость от того, что его признали, отметили. Ведь, если быть честным, желание быть настоящим машинистом преследовало Тимофея с самого детства. С того самого момента, как он впервые увидел отца, большого и сильного, управляющего настоящим стальным монстром, что урчал и ревел от удовольствия, и послушно следовал по стучащим рельсам, убегающим вперед насколько хватало взгляда.
И вот теперь желание исполнилось.
Только Тимофей не был уверен, что всё еще этого хочет.
Он не заметил, как вышел к заброшенному и разбитому центральному стадиону, как миновал похожий на гигантский трамплин «ледовый дворец». Прошагал по узкой тропинке и, спрятавшись в тенях старого суворовского училища, оказался на Острове Памяти.
По левую руку, за часовней Михаила Тверского, блестела Волга. Справа, за изгибом Тьмаки, упирались в безбрежная голубое небо лепестки стелы Обелиска Победы.
Тверь. С первого взгляда похожая на другие провинциальные города — прижавшаяся к рекам, вырастающая ввысь на окраинах, неуловимо напоминающая соседей, но пытающаяся показать собственное лицо. Ставшая частью общей истории, но окончательно запутавшаяся в собственной. Донашивающая за старшими, и постоянно страдающая от недостатка внимания.