Денис Белевцев-Белый – Я просто хотел красиво жить (страница 3)

– Я уже думала, ты меня бросил, – в ее голосе была игривая обида.

– Да как я могу бросить такое солнышко? – засмеялся он. – Скоро вырвусь. Может, сходим в тот новый ресторан с панорамной крышей? Я скучаю по твоему смеху.

Он представлял ее: молодую, упругую, пахнущую кокосовым маслом для загара и простыми желаниями. Контраст с Маргаритой был разительным, и это возбуждало.

Перед сном его телефон взорвался сообщениями от Надежды Петровны. Она волновалась, что он пропал, не отвечает. Потом пошли тревожные: «У меня проблемы, Валера. В налоговой набедокурил мой бухгалтер. Нужны срочные вложения, чтобы избежать штрафов… Может, ты посоветуешь? Ты такой мудрый».

Валера прочитал это, и его лицо стало каменным. Не страх или сочувствие, а холодное раздражение. «Проблемы». Это слово было красной тряпкой для него. Оно нарушало гармонию красивой жизни. Он не стал ничего отвечать. Просто положил телефон на беззвучный режим. Через день он отправит короткое, сочувственное голосовое: «Надюша, я в занят. Я сейчас сам в аврале, на проекте, который нельзя сорвать. Держись. Я мысленно с тобой. Как разберусь – сразу примчусь». А «разбираться» он будет уже в Берлине, с Маргаритой Эдуардовной.

Провожая взглядом темноту за окном, он думал о сыновьях. Старший, Кирилл, посты в соцсетях выкладывал редко, но Валера иногда подсматривал. Тот увлекался сейчас робототехникой. На последнем фото – сосредоточенное лицо мальчишки, паяльник в руках, какие-то платы. Валера чувствовал странный укол – не гордости, а скорее отчуждения. Он был чужим на этом празднике жизни. Но тут же гнал прочь слабость. У него был свой праздник. Свой ветер. Свои паруса.

И новый курс был взят на Берлин. А там – как карта ляжет. Он был уверен, что ляжет ему на руку. Ведь его просто любили. И Маргарита Эдуардовна, с ее острым умом и усталым сердцем, была уже почти в его сетях. Оставалось лишь сделать последний, безупречный шаг.

Глава 4: Берлинское каприччио: Фридрихштрассе и шепот на подушке

Перелет в Берлин был для Валеры не просто сменой локации. Это был переход в иное качество, в другой социальный код. Он летел не эконом-классом, оплаченным Надеждой Петровной, а бизнес-классом, билет на который, разумеется, лежал в изящном конверте на столе у Маргариты Эдуардовны вместе с программой ярмарки. «Для моего ассистента», – сухо сказала она, но в ее глазах читалось одобрение его безупречному внешнему виду: дорогой, но не кричащий твидовый пиджак, темные брюки, сумка из мягкой кожи, в которой, кроме паспорта и блокнота, лежала та самая книга по современному искусству, которую он штудировал ночами.

Самолет ревел, набирая высоту. Валера смотрел в иллюминатор на удаляющиеся огни родного города, который он покидал с легким сердцем. Рядом Маргарита, погруженная в каталог, изредка бросала на него оценивающие взгляды. Он не докучал ей разговором, лишь вовремя предложил подушку, помог со стаканом воды. Он был идеальным спутником: ненавязчивым, предупредительным, существующим в ее ауре.

Отель на Фридрихштрассе был образцом сдержанной берлинской роскоши: бетон, стекло, дерево, приглушенный свет. Номера, разумеется, были раздельными. «Я ценю субординацию в рабочих отношениях», – заметила Маргарита на ресепшене, и Валера лишь почтительно кивнул. Он и не рассчитывал на скорый «штурм». С этой женщиной все было иначе. Нужно было заслужить не просто право на ее тело, а право на доверие, на доступ в ее внутреннюю крепость.

Первый день ярмарки «Арт Берлин» был оглушительным какофонией образов, звуков и людей. Гигантские залы бывшего ангара гудели от голосов на всех языках. Маргарита преобразилась. Из уставшей галеристки она превратилась в хищную, энергичную охотницу. Она молниеносно перемещалась между стендами, завязывала разговоры, оценивала работы взглядом опытного стратега. Валера был ее тенью, ее щитом и оруженосцем. Он носил каталоги, вовремя вставлял в разговор на ломаном английском (немецкий благополучно «забылся») заранее заученную фразу о «пространственном диссонансе» или «текстуральном нарративе», ловил на лету визитки. Он наблюдал за ней, учился ее языку тела, ее манере ведения переговоров – жесткой, но с изящной иронией.

Вечером, уставшие, они ужинали в модном ресторане на крыше с видом на подсвеченную телебашню. За бокалом рислинга Маргарита неожиданно расслабилась.

– Вы сегодня были неплохи, Валерий. Не лезли со своими суждениями, когда не надо. Чувствуете контекст. Это редкость.

– Я как переводчик, Маргарита Эдуардовна, – улыбнулся он, играя светом вина в бокале. – Моя задача – услышать тишину между нотами в вашей симфонии и не фальшивить.

– Лицемер, – сказала она, но сказала беззлобно, даже с теплотой. – Вы слишком хорошо подбираете слова. Это настораживает.

– Меня просто учили хорошим манерам, – отшутился он, ловя ее взгляд и не отводя глаз. – И еще тому, что с женщиной вашего калибра нужно говорить либо блестяще, либо молчать. Я стараюсь.

Он видел, как ее строгие губы тронула улыбка. Прогресс. После ужина они спустились в бар отеля. Темнота, приглушенный джаз, бархатные кресла. Разговор потек свободнее. Она заговорила о муже, о тех временах, когда искусство было не бизнесом, а безумием и верой. Голос ее дрогнул. Валера не бросался утешать. Он слушал. Взял ее руку, лежавшую на столе, и просто накрыл своей – нежно, но без назойливой ласки. Она не отняла.

– Вы знаете, какой он мне оставил главный урок? – спросила она, глядя куда-то в пространство. – Что искусство рождается не в чистой мастерской, а на свалке жизни. В грязи, в боли, в предательствах. И ваша сегодняшняя инсталляция с ржавым железом… она об этом.

– А моя жизнь, выходит, – тоже инсталляция, – тихо сказал Валера, делая рискованный шаг. – Собрана из обломков разных… эпох. Иногда красивых, иногда не очень. И тоже висит на тонкой ниточке.

Он позволил в этот момент своей маске слегка сползти. Показал не уязвимость – нет, это было бы слишком, – а некую усталость, глубину. И тут же, словно спохватившись, убрал руку и заказал еще вина, переведя разговор на анекдот о коллекционере, купившем пустую рамку, «потому что там самый чистый концепт».

В свой номер он вернулся поздно, с легким хмелем в голове и ясным пониманием: барьер начал рушиться. Он принял душ, долго стоял под струями воды, планируя следующий день. На столе зазвонил телефон. Надежда Петровна. Десяток пропущенных. Он выключил аппарат. Мир «налоговых проблем» остался в параллельной вселенной, которая его больше не касалась.

На второй день случился инцидент. На стенде одного польского художника Маргарита затеяла жаркий спор с куратором о цене. Дискуссия накалилась, перешла на личности. Куратор, грузный мужчина с красным лицом, повысил голос, сделав уничижительное замечание в адрес «русских галеристов, скупающих хлам». Маргарита замерла, ее лицо побелело. И тут вступил Валера. Не повышая тона, но вставая между ней и оппонентом, он сказал на чистейшем английском (фразу он отрепетировал давно для таких случаев):

– Искусство не имеет национальности, только уровень таланта и наглости. Ваша цена, сэр, демонстрирует избыток второго при полном отсутствии первого. Маргарита Эдуардовна, кажется, на том стенде нас ждут более интересные работы.

Он взял ее под локоть и мягко, но решительно увел. Он чувствовал, как она дрожит от невысказанной ярости и унижения. В укромном уголке между стендами она вырвала руку.

– Я сама могла справиться!

– Не сомневаюсь, – спокойно сказал он. – Но зачем вам пачкать об него свои белые перчатки? Есть вещи, которые лучше доверить… более грубым инструментам.

Она посмотрела на него, и в ее глазах бушевала буря. Гнев, обида, и… благодарность. Сложная, горькая благодарность женщины, которая привыкла быть сильной, но в редкий миг слабости получила защиту.

– Грубый инструмент… – она выдохнула, и губы ее дрогнули в подобии улыбки. – Идиот.

Вечером они не пошли в ресторан. Маргарита сказала, что устала, и пригласила его в свой номер «обсудить завтрашние визиты». Он знал, что это не просто обсуждение. Он надел простую хлопковую рубашку, расстегнул две верхние пуговицы, взял с мини-бара в своем номере бутылку минералки – никакого алкоголя, никакого давления.

Ее номер был погружен в полумрак, горела лишь настольная лампа. Она сидела на диване, уже без дневного доспеха из строгого костюма, в шелковом халате.

– Садитесь, – сказала она. – Вы сегодня… были полезны.

Они говорили о ярмарке, о планах, но напряжение в воздухе сгущалось. Она была уязвима, а он – близко. В какой-то момент, рассказывая о закулисных играх арт-мира, она вдруг замолчала и закрыла глаза. Валера встал, подошел к дивану, сел рядом, не касаясь ее.

– Вам не нужно всегда быть крепостью, Маргарита, – сказал он очень тихо, используя ее имя без отчества впервые.

Она открыла глаза. В них стояли слезы, которые не текли.

– Вы ничего не знаете обо мне. О той свалке, из которой я вылезла.

– Я не хочу знать свалку, – сказал он, и его голос звучал с непривычной для него самого искренностью (он и сам почти поверил в этот момент). – Я хочу знать художника, который из этого хлама создал такую красоту вокруг себя.

И тогда она заплакала. Бесшумно, горько. Он не стал обнимать ее. Он просто взял ее руки в свои и держал, пока ее плечи не перестали вздрагивать. Потом поднял, умыл ей лицо прохладной водой в ванной, молча, с почти сыновним вниманием. И когда она, уже успокоившись, смотрела на него в зеркало, стоя за его спиной, он почувствовал, как ее руки обвили его талию, а лицо прижалось к его спине.