Дэниэл Рэйн Риверс – Очередное утро в Белом Ките (страница 2)

– Дедушка, вы бы приоделись, – мягким и тихим голосом обратился я к голому старику.

– Ага, ага… – Больной дедок лишь покивал седой головёнкой и принялся обратно надевать больничную пижаму.

Если честно, я думал, он проигнорирует меня. Ну, видимо, «отуплен» подействовал довольно хорошо. «А вдруг он меня за медбрата принял», – задумался я тогда. Естественно, мои мысли были абсурдны. Местная иерархия – первое, чему ты учишься, когда попадаешь в пасть Кита. Тебе не будут проводить уроки или семинары, ты сам ощутишь, а затем и поймёшь, кого лучше слушать, а кого избегать. Ну а если ты считаешь себя чрезмерно дерзким и свободным для всех этих глупых порядков, то добро пожаловать в одиннадцатое буйное отделение с интенсивным наблюдением, которое мы частенько именуем Цилиндром (столь интересное название, как нетрудно догадаться, произошло от формы этого жуткого здания, напичканного самыми отмороженными психами).

Пока я плавал в бездонных мыслях, пациенты, после не самой приятной в их жизни трапезы, начали неторопливо возвращаться в свои гнёзда. В моей палате шесть коек, и, следовательно, она пополнилась ещё четырьмя мужчинами. Я не знаю, как на организм человека влияет здешняя гороховая похлёбка, но всем моим соседям приспичило подремать. И теперь я остался наедине не только с бессмысленными думами, путешествующими по моей серой массе, но ещё и с оркестром храпящих мужиков… а также с этим хрычом, который… опять начал раздеваться догола. На этот раз я решил просто проигнорировать это безобразие. Хотел посмотреть, что будет дальше. Не прошло и пяти минут, как он схватился за свою одежду, снова второпях надел её и, что-то пробурчав под нос, плюхнулся на кровать. Спустя некоторое время он вновь встал, пожевал свою треклятую «жвачку», разделся в нелепой спешке, словно по команде злобного офицера, простоял голышом как вкопанный около трёх минут, а затем начал заново натягивать брюки. И так повторялось из раза в раз с перерывами в минуты две-три.

Не то чтобы я плохо переносил неприятные запахи, но от всего этого морщинистого тела разило так, будто его недавно достали из канализационной трубы. А в палате и без того пахло довольно дурно, особенно когда кишечники пациентов начинали реагировать на то, что здесь, в отделении, называют гороховым супом. В какой-то момент я не выдержал всей этой зловонной вечеринки с танцами чокнутого старика и решил всё-таки пойти на пост и рассказать всё медсёстрам, но меня остановили рачки (так в больнице называют пациентов, которые только недавно были съедены нашим большим и необъятным Китом).

– Что вам тут нужно? – Я задрал нос, загородив вход в палату.

– Там что-то со стариком, да? – Вперёд вышел паренёк с хриплым, прокуренным голосом и внешностью малолетнего преступника.

– Это не ваша палата, – уверенно отрезал я, пронзая малышню своим твёрдым взглядом. – Какое вам вообще дело?

– Слышь, мужик, отойди! – Один из дружков нахального ублюдка дерзко оттолкнул меня в сторону, чтобы нагой дед смог предстать перед ними, удовлетворив их раздражающее любопытство.

Закономерно, на весь этот абсурдный кипиш собрались пациенты из других палат. Да и мои без устали пердящие соседи резко оживились. В итоге все в нашем отделении стали свидетелями выходок старого эксгибициониста. Тогда новенькие заливались смехом, а вот бывалые, как я, отреагировали с невозмутимым лицом.

На такой гам прибежали медсёстры с санитарами. Они быстро всех разогнали, а мистера Гампела схватили и утащили в неизвестном направлении. Вернётся ли он когда-нибудь в нашу гороховую берлогу? Ответа я, увы, не знаю. Возможно, его отправили в другое отделение, а возможно… освежевали и пустили на мясо, чтобы завтра приготовить нам на обед похлёбку с «говядиной».

Если кто-нибудь захочет узнать, жаль ли мне было этого старика, то я без толики сомнения отвечу: нет, не жаль. Потому что для таких, как мы, жителей китового брюха, жалость – последнее, что бы мы хотели получить от людей.

3

Помню, у нас в отделении стояло фортепиано. Да, старое такое, облезлое. У него ещё одна ножка скотчем была заклеена. Позже этот, по словам заведующего, «хлам» выбросили, и многим «старичкам» вроде меня стало чутка грустно, ведь благодаря этому «хламу» в нашем тоскливом белом коридоре иногда играла музыка. Но прошло время, и по рекомендации руководства наш заведующий решил поставить свеженький музыкальный инструмент. Новое лакированное пианино словно сияло на фоне унылых обшарпанных стен. Большинство пациентов подходили к нему, чтобы просто постучать по двум или трём клавишам, но той самой музыки, к которой привыкли такие же тяжело перевариваемые «продукты», как я, пока не звучало.

Прошёл один день, и к нам заявился новенький рачок. Он всё ходил вокруг инструмента, перебирал клавиши, будто собирался сыграть какую-нибудь высокопарную сонату, но, видать, испытывал сильное смущение перед новым коллективом. Тогда я решил подойти к нему и познакомиться, ведь многие рачки нуждаются в беседе с бывалыми, чтобы, как говорится, раскрепоститься и почувствовать себя комфортнее в этих давящих на душу стенах.

– Как дела, новенький? – Я, надев маску местного мудреца, аккуратно приблизился к пареньку. – Хочешь сыграть?

– А?! – резко обернулся молодой пациент, словно вынырнув из глубокого транса.

– Я спросил, хочешь ли ты сыграть на этом пианино? – чуть громче повторил я свой вопрос (а то вдруг у него со слухом проблема).

– Я бы сыграл, но стесняюсь, – поник головой юноша.

– Да не бойся, сыграй. – Я легонько похлопал по его кривой и сутулой спине, пытаясь подбодрить.

– Если что, меня зовут Алан, – кивнул парень.

Алан неуверенно присел на стул и начал играть медленную и меланхоличную мелодию. Я слегка улыбнулся и с чувством выполненного долга направился в палату. Музыка, может быть, и грустная играла, но довольно приятная на слух. Я сразу понял, что Алан окончил музыкальную школу и мелодично нажимать на клавиши ему приходилось не впервой.

Рачок-музыкант просыпался раньше остальных, поэтому каждое утро пациенты вставали со своих коек под звуки красивой и успокаивающей композиции Хьюберта Ральфа Трейера. Но так продолжалось недолго. С каждым днём мелодия становилась всё тревожнее. В один день на него даже начали жаловаться медсёстрам. Но Алан не нарушал никаких правил третьего отделения, а это значит, что одна часть недовольных просто смирялась, проявляя вынужденное терпение, а другая часть активно выказывала кипящее недовольство самому рачку-музыканту. Единственным, кто вставал на защиту юного таланта, был я.

Стоит отметить важную деталь: так как я бывалый, мало кто желал мне перечить. Всё-таки медперсонал тоже был на моей стороне. А музыка, играющая по утрам, приобретала ещё более гнетущие черты.

В одно утро музыка перестала играть. Мне тогда подумалось, что из-за тяжёлых лекарств, которые давали Алану, он не смог встать раньше. Но внезапно, когда ещё не успели блеснуть первые лучи солнца, я услышал громкий звук, будто на фортепиано упал какой-то толстенный словарь. Я второпях натянул свои изрядно поношенные брюки и вышел из палаты. Первое, что бросилось мне в глаза, были взволнованные санитары, окружившие музыкальный инструмент. А чуть позже я заметил одного человека, чья голова лежала на клавишах и бурно кровоточила. Думаю, нетрудно догадаться – тем бедолагой был Алан. Молодой музыкант довольно сильно ударился головой о клавиши и, по всей видимости, разбил голову и потерял сознание. Через несколько мгновений прибежали медсёстры и медбратья. Старшая от увиденного ужаса с гулким отзвуком охнула, мимолётно содрогнувшись, прямо как привязанный ремнями пациент от мощного электрического разряда, пронёсшегося из электродов по всему телу. Затем она, опознав моё лёгкое дыхание своими хищными ушами, бросила в мою сторону максимально встревоженный взгляд: «Живо в палату!» Я без каких-либо пререканий послушался. А что мне оставалось делать?

Фортепиано снова убрали и выкинули вслед за прошлым – на свалку. На следующее утро я узнал, что бедного паренька увезли в другое отделение. Больше его никто не видел. После этого случая в нашем отделении не играла грустная музыка. Вообще никакая музыка больше не играла.

4

Порой крепких мужчин из нашего отделения просят помочь с генеральной уборкой. Некоторых подкупают сигаретами, а других – двойной порцией на ужин. Я же прошусь в уборщики, чтобы просто слегка размяться. Физический труд, особенно если у него есть конкретная и конечная цель, помогает отвлечься и ощутить прилив позитивной энергии… Ну лично у меня в жизни всегда так было. Видимо, когда делаю что-то полезное и день проходит продуктивно, мне становится легче на душе.

Вчера мне как раз довелось в очередной раз помогать с уборкой на женской половине отделения. Здешних дам я по именам не знаю, да и они меня не особо интересуют. Белый Кит – не лучшее место для романтических приключений. Но всё же одно имя мне доводилось слышать довольно часто. Почти всегда во время генеральной уборки я слышал это назойливое: «Кэндис, да не пишут про тебя в газетах». «Да кто такая эта Кэндис, и почему про неё должны писать в газетах? Может, знаменитость какая-то?» – думал я тогда, намывая паркет. И вот во время вчерашней уборки я совершенно внезапно получил ответ на терзавший меня вопрос. Девушка в мохнатом и поношенном свитере с несуразной торопливостью подбежала ко мне: «Вы читали газеты? Там про меня писали?» Её опухшие от слёз глаза и стекающие по губам сопли вызывали во мне одновременно горькую жалость и непреодолимую брезгливость. Я, как и обычно бывает в таких ситуациях, сделал вид, что просто не вижу её. Тем более у меня оставалось ещё много работы.