Дэниэл Мэйсон – Зимний солдат (страница 60)
К полуночи Люциуш вышел на пустынную дорогу в сторону Долины.
Ему удалось поспать в стороне от обочины, под укрытием перевернутой телеги. Утром мимо проследовала польская колонна, направляющаяся на запад. Взглянув на письмо Боршовского, военные без разговоров взяли его с собой, так что Люциуш даже не успел выложить им заранее подготовленное витиеватое объяснение.
Через два дня он был в Самборе.
Он заночевал в гостинице «Коперник» в центре города.
Люциуш уже неделю не мылся; обувь и одежда не оставляли сомнений в том, что позади у него долгий путь. Он нашел цирюльню прямо напротив гостиницы, и косоглазый человек с обветренными розовыми руками, у которого отчего-то не было больше ни одного посетителя, царапая ему шею туповатым лезвием, поделился зловещей историей о нехватке барсучьего волоса. Освободившись, Люциуш нашел на другой стороне площади галантерейный магазин. На полках почти ничего не было; самые длинные штаны оказались ему коротковаты. Светло-болотные, в духе тропического исследователя. Но что делать.
Районная больница размещалась в том же здании, что и прежний полковой госпиталь, который, в свою очередь, располагался на месте еще более старой холерной лечебницы за столетними укреплениями, из-за которых казалось, что осада продолжается. Он бывал здесь уже, когда служил на санитарных поездах. Но внутри стен ничто не напоминало о постоянной суете, которую он помнил по военному времени. Высокая статуя кого-то, чье имя ему было незнакомо, стояла возле дорожки, ведущей ко входу, – видимо, борец с холерой из давних времен. По траве бродили козы. Семейство расположилось на пикник.
Он остановился. Сестра милосердия сидела рядом с молодым человеком в инвалидной коляске и тихонько кормила его из миски. Люциуш почувствовал в горле ту знакомую дрожь, что каждый раз охватывала его, когда венские инвалиды напоминали ему Хорвата. Это, конечно, не был он, это не была она, но в мягкой манере сестры что-то напомнило ему давнюю картину – Маргарету и их солдата. У этого не было ни кистей, ни ступней. Обморожение, скорее всего, подумал Люциуш, пытаясь найти убежище в медицинских мыслях. Хотя по неподвижности, по остановившемуся взгляду можно было предположить, что обморожением дело не ограничивается.
Возле входа в больницу несколько стариков играли в тарок и не обратили на Люциуша никакого внимания.
Он поднялся по лестнице и зашел в корпус. В войну, насколько он помнил, даже фойе было заполнено пациентами, но сейчас там никого не было. Стол, рядом пустующий стул, на листке расписано время посещения. У дальней стены – небольшой стеклянный шкаф, по обе стороны от него висели ежегодные групповые фотографии сотрудников, как и в каждой виденной Люциушем больнице. Двери вели в отделения, что было указано в табличках над ними, –
В дверях имелись небольшие стеклянные вставки, через них Люциуш видел, что в отделениях кто-то передвигается. Но он мешкал – как и прежде, с Крайняком. Дело было не столько в боязни напороться на очередной оборванный след; он страшился того, что еще может узнать. Ему было известно только, что в 1916 году Маргарета была жива и находилась в Самборе. До решающей волны русского наступления, до эпидемий тифа в переполненных госпиталях, до испанки.
Он подошел к шкафу, как будто его содержимое каким-то образом могло подсказать дальнейшие шаги. Там были выставлены фотографии, относящиеся к истории госпиталя, старый кирпич из кладки первого фундамента, зубоврачебные щипцы вполне средневекового вида и пара птичьих чучел без этикеток; одно повалилось на бок. Он взглянул выше, на настенные снимки. На первом два серьезных врача позировали на том крыльце, которое он сам только что миновал, в окружении медицинских сестер. На рамке значилась дата – 1904 год.
Он быстро просмотрел остальные фотографии – 1905, 1906 – и проследовал дальше, к другой стороне шкафа. После 1913-го была пауза; следующие снимки относились к 1916-му. Люди выглядели иначе: они были худее, сложные чепцы сестер сменились более простой формой Красного Креста.
1917-й. И тут Люциуш замер.
Она стояла в первом ряду, вторая справа. Даже в скудном свете фойе, даже с темными длинными волосами, спускавшимися из-под простого сестринского чепца, не узнать ее было невозможно. Те же ожидающие чуда глаза, приоткрытые, готовые улыбнуться губы, взгляд, слегка отведенный от объектива, устремленный к небу. На ней была светская форма медицинской сестры, а не монашеское одеяние, но этому он уже не удивился.
Он посмотрел на соседний снимок, 1918 года. Ее не было. Объяснений может быть сколько угодно, подумал Люциуш, но в голове крутилось лишь одно. Инфлюэнца разыгралась в полную силу как раз той осенью, в 1918 году.
На фотографии земля была запорошена снегом, но январский это снег или декабрьский?
Люциуш помотал головой. Объяснений множество. Но он не мог не вспоминать о яростном продвижении испанки по его собственному отделению, про солдат и сестер, которых она скосила.
Он снял снимок, перевернул, почти мечтая, чтобы это была вовсе не она. Он надеялся, что там будут имена, которые это докажут, но увидел на обороте только изящный штамп с адресом ателье.
– Кто-то знакомый? – Голос сзади, по-польски.
Люциуш обернулся; перед ним стоял невысокий человек в белом халате. Лысеющий; сломанная оправа крошечных круглых очков аккуратно заделана проволокой. Тонкая полоска усов. Он показал на фотографию в руках у Люциуша.
– Да, – сказал Люциуш. Он вдруг понял, что должен объясниться. – Простите, что не представился и вообще не дал о себе знать. Я вошел, увидел это все и…
Он вдохнул и, решительно сделав шаг вперед, протянул руку:
– Доктор Люциуш Кшелевский, из Вены. –
Доктор оглядел его с ног до головы: короткие штаны, разбитая губа, загорелая кожа, раздраженная бритвой цирюльника. Снимок в руке, пустое паспарту, лежащее на шкафу за его спиной.
Он шагнул к Люциушу, посмотрел на снимок.
– Вот, – Люциуш ткнул пальцем, – вот это она.
Доктор склонился, наморщил нос, чтобы очки не съехали. В ухе его распускалась густая седая поросль. Он выпрямился.
– Не узнаю. Но я здесь всего год. – Он задумался, потом указал другую сестру на снимке: – А вот эта здесь. Может, она знает.
Он провел Люциуша через второе отделение – мужское, переполненное, но чистое и ухоженное. У изножья каждой кровати висела маленькая грифельная доска с именем и диагнозом пациента. Возле многих сидели родственники, играли в карты, читали газеты, придерживали извивающихся детей, которые мешали беседе. Сестра передвигалась в глубине помещения, в руках она держала подкладные судна. Увидев, что они направляются к ней, она остановилась.
Многоуважаемый польский коллега из Вены был представлен, история поведана.
Сестра взглянула на снимок и почти сразу же закивала:
– Да, да. Малгожата, да. Фамилия, по-моему, Малыш. Она прибыла с эвакуированными, в шестнадцатом, да? Умелая. У нее были слегка командирские ухватки, как будто она все знает лучше врачей. Но она хорошо справлялась, особенно с контуженными. Если я правильно помню, несколько человек той зимой были переведены в реабилитационную клинику в Тарнуве, и она тоже.
– Той зимой?
– В марте, по-моему. Я просто помню, потому что примерно в это время армия стала использовать газ, к нам начали поступать солдаты с фосгеновым отравлением, и надо было освободить место.
– Вы имеете в виду – в семнадцатом?
– Да, доктор. – На ее лице читалось некоторое недоумение: почему это важно? Но это было важно. Тарнув, 1917-й год. Инфлюэнца и тиф все еще лежали между ними, но теперь он оказался ближе – к месту, ко времени, к цели своих поисков.
Малгожата Малыш. Незнакомое имя.
Проводив Люциуша вниз, доктор вручил ему снимок:
– Возьмите. По-моему, вам эта карточка нужнее, чем нам.
Он снова передвигался, снова ехал на поездах. Хыров, Ярослав, Жешув – эти городки теперь были частью его самого, знакомые станции его кочевых дней. Снова толпы, дети с гроздьями смородины. Люциуш чувствовал, что совершает некое паломничество, только на этот раз – безостановочное. На этот раз важен был один-единственный пункт – Тарнув.
Но найдет ли он ее там? В Ярославе, битый час пережидая какую-то непонятную задержку на ветке, он вынул снимок из ранца и снова стал рассматривать его, словно желая себя убедить: да, это она. Не привидение, не убегающая крестьянка, не призрак с Южного вокзала. Как удивительно, что на снимке виден тот взгляд, знакомый по короткому переглядыванию в операционной, взгляд, который теперь, кажется, выдавал бесконечное изумление большой игрой, в которую она ввязалась. На соседнем сиденье его соседка, пожилая женщина, одетая, несмотря на лето, в зимнее пальто, не пыталась скрыть своего любопытства: что за фотографию он так самозабвенно разглядывает? Может быть, ее спросить? – подумал Люциуш. Аделаида же вот спрашивала всех, кто попадался на пути. Кто сказал, что его поиски закончатся в Тарнуве, что это не будет просто еще один перевалочный пункт?