Дэниэл Мэйсон – Зимний солдат (страница 44)
Люциуш ждал, что она продолжит, но она молчала. На секунду он пожалел, что она заговорила об этом, – он был готов к встрече с пациентами, а с их семьями – нет. В Лемновицах можно было заботиться только о пациентах, не воображая тех взволнованных родственников и друзей, что ждали их дома. Теперь это упущение казалось почти немыслимым. Что он себе воображал? Что они явились из незаселенных миров? Словно у него вовсе не было сострадания; тот врач, которым он недавно был, казался каким-то мальчишкой.
Он поблагодарил сестру, и она ушла, оставив его с аккуратно сложенным армейским одеялом, чья грубая поверхность и кисловатый запах казались знакомыми. Как одеяло из Лемновиц, на котором он лежал с Маргаретой в то утро у реки. Он накрылся им, не снимая сапог. Люциуш тревожился, что не заснет, что мысли о Хорвате снова застигнут его, но он и моргнуть не успел, а та же сестра явилась и сказала, что уже шесть и Циммер его ждет. И только тогда, быстро шагая ей вслед по мраморному полу коридора под потолком, разрисованным херувимами и облаками бурно цветущей сирени, он вдруг понял, что ему ничего не снилось.
15
В последующие месяцы он находил прибежище в объятиях Медицины.
День его начинался в шесть утра с обходов; в десять пациентов выводили в дворцовые сады для оздоровительных упражнений. В полдень обедали. В два наступало свободное время – карты, музыка. Маршевый ансамбль для одноруких, настольный теннис для одноногих, театральный кружок для тех, кто восстанавливал речь. В четыре пациенты мылись. В шесть снова ели. В семь те, кто был достаточно здоров, помогали с уборкой отделения. В восемь сестры гасили свет.
Он почти не покидал госпиталь, спал на походной кровати в библиотеке, зачастую ел с пациентами. Это были тихие трапезы, не то что в Лемновицах, где еда сопровождалась песнями и шнапсом, но все равно они объединяли присутствующих. А иногда он просто украдкой откусывал от польской колбасы, которую держал в кармане пальто.
Работал он, как правило, один. Не прошло и недели, как Циммер, которого больше всего интересовал кабинет с сокровищами герцогини на третьем этаже дворца, возложил на Люциуша все клинические обязанности.
И это, как вскоре понял Люциуш, было к лучшему. Врачей не хватало, и Вооруженные силы Австро-Венгерской империи не только выпускали студентов-медиков досрочно и призывали дантистов и ветеринаров на медицинскую службу, но и возвращали в строй пенсионеров вроде Циммера, патологов, специалистов по сравнительной анатомии, которые давно уже сменили белые халаты на фартуки патологоанатомов. Несмотря на прекрасно укомплектованную аптечку, Циммер считал, кажется, что большинство недугов превосходно лечится атропином, настаивал на патентованных снадобьях, о которых никто не слышал, и до сих пор прописывал молочную диету при пневмонии, хотя все приличные учебники начиная с 1900 года утверждали, что прописывать надо овсянку. Ему нравилась мантра «Смерть – часть жизни». И еще у Циммера было слабое зрение, засаленный монокль, который он то и дело терял, и мухи, на которых он охотился, размахивая своей мухобойкой с ручкой из слоновой кости, – Люциуш вскоре понял, что этих мух один лишь Циммер и видел.
Вначале, оставшись один, Люциуш испытал головокружительное ощущение, будто он снова попал в Лемновицы, снова стал полным профаном. Большинство сестер работали здесь с самого основания реабилитационной клиники и выполняли свои обязанности сноровисто и умело, хотя и с некоторой суровостью. Как и Маргарета, они не стеснялись его поправлять, хотя и не командовали им так явно, не перебивали, не читали проповедей. Но день шел за днем, и Люциуш стал привыкать. Он установил режим сна, еды и упражнений, велел применять терпентинное и эвкалиптовое масло при пневмонии, мазал воспаленные миндалины хлоридом железа. При запоре он прописывал касторовое масло, а при поносе – висмут. Он давал стрихнин пациентам с сердечной недостаточностью, говяжий бульон – при кожных инфекциях, морфий от боли и меланхолии. При апатии и ностальгии он полагался на сигареты, если только пациент не страдал кардионеврозом; в ход шли бром, миндальное молоко или бренди – в зависимости от того, что удавалось раздобыть сестрам.
Столкнувшись с более сложными случаями, Люциуш разыскивал своего старого профессора; как правило, тот сидел в позолоченном кабинете и курил табак из трубки, утащенной из кунсткамеры, с чашей из безоарового камня и резным мундштуком, сделанным, по уверению Циммера, из копчика любимого слуги Франца II.
– При всем уважении, герр профессор, я бы не стал брать это в рот.
Циммер выдувал кольца дыма, пока Люциуш рассказывал ему о пациентах с загадочными приступами боли или паралича. Профессор порой погружался в грезы, иногда Люциуш даже опасался, не случился ли у старика инсульт. Но, когда нужно было найти ответ, лицо Циммера озарялось, пальцы принимались нащупывать черепные нервы или скрученные пересечения пирамид продолговатого мозга, и он словно из воздуха извлекал точное и красивое объяснение. Как будто я снова вернулся в лекционный зал, думал Люциуш, слушаю стариков, столь одаренных в диагностике и столь беспомощных в лечении.
Иногда профессор расспрашивал Люциуша о пациентах, которых тот видел на фронте.
Циммер откидывался на спинку кресла, с упоением жевал чубук трубки и складывал руки на животе с видом человека, который только что насладился отменным обедом и готовится к десерту. Несомненно, Люциуш видел какую-нибудь необыкновенную патологию!
– Да, была необыкновенная патология, герр профессор.
– Говорят, встречаются великолепные, изумительные случаи военного невроза!
Люциуш смотрел на собственные руки.
– Были случаи, герр профессор, да…
И он рассказывал ему о пехотинце со скрюченными пальцами ног и перекрученной шеей, о сержанте-чехе, которому казалось, что он ест гниющие трупы, о поваре, который наткнулся на повешенную девушку с проколотым животом.
Он не мог заставить себя говорить о Хорвате. Он знал, что Циммера заинтересуют раскачивание взад-вперед, волшебный эффект веронала… Но Люциуш не искал научного объяснения и не хотел обсуждать чудеса. Его вера в чудеса привела к тому, что Хорват подвергся
Как-то раз он подумал мельком: можно было бы рассказать Циммеру о молодом враче, страдающем от чувства вины и зимних видений. Как этот врач влюбился, и это, казалось, спасло его от собственного преступления, но потом потерял женщину, которую любил. Как он до сих пор чувствует ее присутствие каждую минуту: она наблюдает за ним, призывает к терпению с самыми трудными пациентами, радуется заживающим ранам. Как он скучает по ней. Проводит часы досуга, гуляя и гадая, как ему снова начать жить.
Вместо этого Люциуш рассказывал, как один пациент потерял правую ногу, которую отрезал сошедший с путей поезд, и из-за этого не мог двигать левой ногой.
– Поразительно, – говорил профессор. – И никакой раны. По крайней мере, видимой.
В апреле Люциуш осматривал солдата по фамилии Зимлер с пневмонией, когда внесли нового пациента на носилках, и он был так похож на Йожефа Хорвата, что у Люциуша потемнело в глазах, он испугался, что его стошнит.
– Доктор?
Зимлер смотрел на руку Люциуша, в которой дрожал стетоскоп. Он торопливо прижал стетоскоп к груди Зимлера и сжал его плечо.
– Дышите, – сказал он. – Так. Глубже. Дышите.
Новый пациент был австрийцем, череп его пробило снарядом. Как и Хорват, он, свернувшись, лежал в постели, но веронал ему не помогал. Иногда им удавалось распрямить ему ноги, уговорить сделать несколько шагов, но, как правило, он лишь смотрел перед собой непонимающим взглядом. Солдат не нуждался в срочной помощи, он пребывал в таком состоянии уже несколько месяцев. Но Люциуш постоянно возвращался к нему в течение дня, снова и снова проверял назначения, сам измерял давление и пульс. Садясь на край постели, он помогал ему есть, кормил с ложки, как Маргарета кормила Хорвата, и водил его, как Маргарета водила Хорвата, по коридорам дворца. В конце концов сестры положили этому конец. Незадолго до того, как солдата выписали домой все в том же состоянии, они сказали Люциушу: ваши усилия делают вам честь, но кормление, прогулки, занятия речью – это наши обязанности. Врачу нельзя посвящать все время уходу за одним пациентом. Он должен просто отдать распоряжения.
Дни становились длиннее, а он все чаще оказывался на Кранахгассе, 14.
Вначале это происходило почти случайно. Он приходил туда иногда полистать свои старые учебники, перекусить, узнать, есть ли письма (их не было). Но постепенно он почувствовал, как сам разрушает возведенные им же бастионы.
Он стал есть вместе с родителями. Несмотря на нехватку продовольствия, они питались хорошо – продукты покупала на черном рынке Ядвига у девушек, которые прогуливались по Нашмаркту с детскими колясками, набитыми свеклой или вязанками чеснока. Иногда еды было мало, иногда им доставалась подгнившая ржаная мука или прогорклое молоко, но по сравнению с остальным городом они чувствовали себя неплохо. Люциуш достаточно знал о голоде, чтобы испытывать чувство вины перед людьми с улицы, которые нападали на продуктовые составы и разоряли их, и, когда мог, приносил шоколад и пралине, контрабандой привезенные из Варшавы, в госпиталь, чтобы поделиться с пациентами. В июне явилась полиция и стала задавать вопросы: прошел слух, что в Ламбергском дворце подают десерты, в то время как остальной город голодает. Люциуш солгал: подарок благодарного пациента, сказал он им, но они упорствовали, пока он не сообразил, что они хотят получить свою долю.