Дэниэл Мэйсон – Зимний солдат (страница 46)

– Ничего не случилось? – спросил Люциуш. В руках он держал большой шприц, которым откачивал кровь, медленно собиравшуюся вокруг легкого одного из пациентов.

Человечек покачал головой.

– Она предупредила, что вы можете задать такой вопрос. Нет, ничего не случилось. Мадам сказала, что просто по вам соскучилась.

Это было маловероятно, и мать знала, что он не поверит. Но таким образом она отрезала ему возможность отклонить приглашение.

Он не выходил из госпиталя уже две недели. На улицах растаял последний снег, между булыжниками мостовой проклюнулись побеги иван-чая и примулы. Небольшая колонна детей из Общества военных сирот маршировала по Гюртелю под аккомпанемент сурового барабанщика. Воздух был прохладным, порой дуновение приносило запах навоза от вереницы фиакров, праздно стоящих в ожидании пассажиров.

Когда он пришел, мать сидела одна за длинным обеденным столом, который семейство привезло с собой при переезде в Вену. На ней было плиссированное платье из бледно-голубого шелка. Шея обмотана жемчужным ожерельем в несколько рядов, на руках витые серебряные браслеты. Она не решилась бы выйти из дому в таком виде: среди толп, одетых в обноски, наряд выглядел бы непатриотично. Осанка воинственная, волосы скручены в тугой узел.

Угол стола был уютно накрыт на двоих, тот самый угол, на котором влюбленный ягеллонский принц вырезал инициалы своей возлюбленной, – так любила хвастаться мать, хотя вся семья знала, что это сделал старший брат Люциуша, Владислав.

Он поцеловал ей руку.

– А отец?

– На охоте, с Касиновским.

Герцогом Бельско-Бялским и Катовицким.

– Это тот, слепой?

– Не совсем слепой, Люциуш.

– Мама не боится, что он случайно пристрелит отца?

Она улыбнулась, показав безупречные зубы. Самый короткий путь к ее сердцу лежал через насмешки над другими аристократическими семьями.

– Нет, если только нам не придется вешать на стену его голову, – сказала она. – После этих зебу у нас совсем не осталось места. – И она кивнула на прилегающую террасу, где красовались ряды трофеев.

– Это ибексы, мама.

– Конечно. – Она дотронулась до виска. – Мой ученый сын. – Она опустила руку. – Ты, должно быть, страшно голоден, вас же там кормят помоями. Приступим?

Они сели. Спиной он опирался на атласную подушку, эта деталь не ускользнула от его внимания – обычно мать хвалила кресла, украшенные резными розочками в стиле рококо, за то, что они не дают гостям устроиться слишком удобно и остаться слишком надолго. Разговор не будет коротким, подумал он. Стол был накрыт камчатной скатертью, в вазе стояли белые и желтые тюльпаны. Фарфоровая посуда и хрустальные фужеры располагались так, что мать оказалась во главе стола, а он по ее правую руку. Он сидел спиной к огромному камину. Камин достаточно велик, говорила она, чтобы зажарить в нем Франца Иосифа, образно выражаясь. Шутка, конечно, но он заметил, что она заменила юбилейную императорскую керамику, которая когда-то гордо украшала каминную полку. Ему открывался вид на окно, ей – на всю длину стола и на портреты предков в мехах и доспехах, на колонны желтого мрамора, отделявшие комнату от террасы.

Вошла Ядвига, в черном платье с высоким воротником, в кружевном фартуке, толкая перед собой тележку с их обедом: голубцы в томатном соусе со сметаной, тарелка с кровяной колбасой, картофель, запеченный с майораном и луком, свиная вырезка с грибной подливой. Выложенные рядком вареники с уткой.

– О боже, – сказал Люциуш, переводя взгляд на мать. – Вы, кажется, собрали дань со всего города.

Он знал, как рискованно делать покупки на черном рынке. Газеты с удовольствием писали об арестах контрабандистов. Даже на Кранахгассе, 14 несколько месяцев не видели говядины.

Ядвига с достоинством присела в реверансе и исчезла за створчатыми дверьми. Обычно она прислуживала во время еды; мать, видимо, распорядилась оставить их одних.

– Ешь, Люциуш, – сказала мать.

Пока он ел, она говорила о политике, о гражданской войне в России, о новых международных соглашениях, о сварах в австрийском командовании. Хвалила президента Вильсона и его «Четырнадцать пунктов», радовалась перспективе независимой Польши. Настоящей независимой Польши, с территорией, на которой живут настоящие поляки, со свободным и безопасным выходом…

– …к морю, – подхватил Люциуш. – Я знаю.

Это только вопрос времени, сказала она. Море! Давненько Польша не мочила ног, с 1795 года.

Но Люциуш уже понимал: все это прелюдия к какому-то другому разговору.

Мать замолчала, дотронулась до жемчугов на шее. Ее взгляд скользнул по его лицу, по камину, по фарфоровым часам с Ганнибалом и его слонами, висевшими над дальним комодом, по портрету Собеского на стене, в леопардовой накидке и лавровом венке. Она остановила на нем взгляд, будто советуясь, а потом ее глаза снова обратились к Люциушу. У него было такое чувство, словно над ним кружит хищная птица – трепещет крыльями, готовится напасть.

– Я думаю, ты должен взять жену.

Его нож застыл над вареником. Жену. Он с трудом проглотил то, что было во рту.

– Да, мама. Продолжайте.

Дом Габсбургов обречен, сказала она, Люциуш должен это понимать. Будущее уже не за титулом, а за капиталом. Его братья женаты на графинях, его сестра замужем за маркграфом, все они носители титулов в том мире, который не проживет и года. Она видит будущее: оно уютно устроилось на мягких диванах в гостиных, чьи хозяева владеют сталелитейными заводами, нефтяными месторождениями и шахтами.

Он заставил себя положить в рот еще кусок.

– Вы шутите, мама.

– Мой сын считает, что я склонна шутить?

Она не притронулась к еде на своей тарелке. Он видел, что она выжидает. Люциуш с осторожностью перешел в наступление.

– Я почти все ночи провожу в госпитале. С возвращением военнопленных все только осложнилось. Едва ли из меня получится преданный муж…

– Прости, – прервала она. – Здесь кто-то говорил о преданности? Мой сын один из немногих мужчин в Вене, не ставший ни инвалидом, ни дезертиром. Сколько бы времени ты ни уделял жене, она должна быть довольна.

Он вглядывался в мать, пытаясь оценить степень ее убежденности. Она улыбалась, хотя улыбка выглядела скорее как оскал. Теперь он понимал, почему для этого разговора потребовалось отсутствие отца, – его отец все еще не расстался с такими иллюзиями, как романтическая любовь.

– Это очень неожиданно, – сказал он наконец. – Мне понадобится время, чтобы подумать.

– Нет, Люциуш, времени на размышления нет. Мужчины уже возвращаются с фронта. Брачный рынок такой же, как всякий другой. Весьма оборотный рынок к тому же. Представь, какое влияние на предложение и спрос окажет перемирие.

Люциуш откинулся назад и скрестил руки. Над ним мерцали свечи массивного канделябра, сделанного из оленьих рогов. Он посмотрел в окно, на квадрат вечернего неба.

– Мама весьма прямолинейна.

– Мои интересы – твои интересы, – сказала она, сидя совершенно неподвижно. – Тебе сколько лет?

– Мама, право. Что за вопрос. Хочется верить, что вы присутствовали при моем рождении.

– Я хочу, чтобы ты ответил.

– Мама…

– Сколько?

Он вздохнул и сдался:

– Двадцать шесть.

– Расскажи мне о девушке, которую ты оставил в Галиции.

– Что?

Теперь она в первый раз взялась за нож и вилку, перенесла единственный вареник с нагретого блюда на свою тарелку и надрезала его; из уголка вырвалось крошечное облачко пара.

– Я жду, Люциуш. Рассказывай. Иначе я решу, что ты извращенец, хотя для этого у тебя недостает куража. Была какая-то девушка.

В окне над ее головой стайка скворцов поднялась с соседней крыши, словно вырвавшись из шляпы фокусника. Они взлетели вверх, закрутившись пружиной, прежде чем взорваться широким, трепещущим кругом.

Он медленно произнес:

– Я работал в полковом госпитале, как я много раз вам говорил.

– Да, да, конечно.

– Там не было девушек.

– Ну конечно. Ни единой медсестры. Интересный госпиталь, без сестер.

– Там была одна сестра милосердия. Из ордена Святой Екатерины.

На секунду он увидел ее – смеющееся лицо над своим лицом, берег реки, кожа, прохладная от воды и теплая от солнца.

– Хорошенькая?

– Мама. Я удивляюсь вам.