Дэниэл Мэйсон – Зимний солдат (страница 41)
Хорват. На такую, значит, судьбу он его обрек? Разъезжать на тележке, отталкиваться ото льда обмотанными руками…
Крик. Нет, это грузовик проехал, скрежеща ободами по заледеневшим булыжникам, – шины конфисковали ради резины.
Вот и все, сказал он себе. Никаких криков. Просто шины, просто грузовик.
На другой стороне площади холодный ветер налетел на пустые кадки.
Люциуш шагал по улицам. Его дом располагался в южной части города, но по прошествии стольких месяцев он не торопился. Мысль о Хорвате его взбудоражила; пожалуй, он пока что не готов увидеть родителей. Поэтому возле колонны Тегетхоффа Люциуш свернул в парковые угодья Пратера. Когда он оказался под аркадами, сверху по виадуку загрохотал поезд. Впереди, словно чудесное видение, стояли деревья, избежавшие участи пойти на дрова, колесо обозрения все еще высилось над парком, недвижная карусель сияла яркими цветами.
Он вошел в парк вместе со стайкой школьников, которых сопровождал учитель, настойчиво дующий в свистульку каждый раз, когда его подопечные разбредались. Неожиданная беспечность этой сцены – старик-учитель в суконной кепке, мальчишки, пытающиеся сдержать бурную радость, по-матерински строгие увещевания девочек постарше – на мгновение отвлекли Люциуша от нарастающего в нем ужаса, вызванного тем, что стало с городом. Он перевидал множество детей в толпах беженцев, на грязных улочках вокруг госпиталей и почти забыл, что они умеют бегать и смеяться так беззаботно.
Поэтому он незаметно следовал за учителем, фальшиво выдувающим сигнал кавалерийской атаки, и за детьми, разбегающимися вокруг припорошенных снегом аттракционов, по тропинке со многими ответвлениями, которая вела в другую часть парка.
В отличие от променада, тот отдаленный участок не уберегся от топора. Как это по-венски, подумал Люциуш, сохранить лицо. Казалось, что здесь начали и прервали какое-то строительство. Сломанные автомобили, забытые лопаты. По краям примитивных окопов высились земляные кучи, между ними что-то вроде импровизированных деревянных укрытий, и все засыпано снегом. Но потом произошло нечто странное. Молодые люди, пара, обогнали детей, мужчина прыгнул в один из окопов и протянул руку своей даме, которая последовала за ним. Они как будто разыгрывали какую-то сцену, высовывали головы наружу, хихикали, снова прятались внутрь, смеялись, и Люциуш увидел, как они целуются, а потом бегут куда-то, скрываясь за толпой детей, пригнувшись, как будто под обстрелом. Немного дальше мальчик играл на крыше одного из укрытий. Он что-то кричал, но, как ни странно, изо рта у него не исходило ни звука, и Люциуш несколько запоздало осознал, что после свистульки он вообще ничего не слышал. Неожиданная глухота его почему-то не напугала, только удивила, но разворачивающийся вокруг маскарад удивлял еще сильнее. Два мальчика затеяли драку, как в пантомиме, обмениваясь притворными ударами, а другие дети, выстроившись в две шеренги по трое, проползли на пузе к краю окопов и выстроились как для расстрела. Девочка закружилась, прижав ладонь ко лбу, и рухнула на предусмотрительно подставленные руки одноклассников. Они опустили ее на землю, о чем-то неслышно переговариваясь, а еще двое мальчиков подъехали на невидимых лошадях, аккуратно спешились и бесстрашно присели возле раненой. Подошла еще одна девочка, встала на колени, приложила ухо к груди павшей, после чего подняла ее руку, чтобы пощупать пульс, посмотрела на небо и отпустила безвольное запястье.
Люциуш не понял еще, что происходит, когда внезапно в его сознании образовалась пустота. Он знал, где он, помнил обстоятельства прибытия, помнил, как его зовут, – да, это тоже следовало проверить, – но, глядя на эту площадку, он словно бы глядел на карту с белым пятном. Как будто простые детали повседневной жизни – звуки, смысл детской пантомимы, законы, по которым эти люди отбрасывают тени, – вдруг ускользнули от него. Даже плакат над раскопанной площадкой, который до этого он умудрился не заметить, казалось, состоял из слов, лишенных всякого смысла:
Они из камня, подумал он, глядя на учителя, на детей. Просто лед и камень, и под ними ничего; и на кратчайшее мгновение он не сомневался, что представший перед ним мир состоит только из пустоты и неясных фигур, пронизанных серебристым светом.
Пропела свистулька.
– Довольно!
Его захлестнули звуки: грохот виадука, свист паровоза, взрывы хохота, ветер. Топот шагов: дети выкарабкивались из игрушечных окопов, слезали с игрушечных укреплений, мертвая девочка вставала и отряхивала снег с темно-серого пальто.
Люциуш был ошеломлен и теперь думал только о том, как поскорее добраться домой. Лишь бы не видеть еще одного безногого солдата, еще одного ребенка, что притворяется убитым.
В канале под мостом трескался лед; он прошел во Внутренний город, двинулся вдоль узких и опустевших улочек возле Фляйшмаркта, где они с Фейерманом когда-то покупали халву у греческих торговцев. В конце переулка из теней выступила женщина, распахнула тяжелую солдатскую шинель, открывая поношенное кружевное белье. Он опустил голову и поспешил к широкой улице, к прохожим. В сумерках одинокие фигуры двигались вдоль заколоченных витрин. Он увидел очередь, вьющуюся по улице и заворачивающую в переулок, а потом, под тенью Святого Стефана, – другую очередь, растянувшуюся почти до центра площади.
Все стояли очень смирно. На мгновение он подумал, что у него снова приступ. Он не знал, что они делают, но боялся, что если спросить – примут за чужака, и поэтому шел дальше. На собор он тоже не поднял взгляд; как и весь город, он пугал теперь одним своим размахом, в шпиле легко поместилась бы вся лемновицкая церковь.
До Кранахгассе, 14 он добрался, когда уже стемнело. На звонок ответила горничная, незнакомая женщина с высоким накрахмаленным воротником и белым чепчиком на каштановых кудрях, взглянувшая на него с немым вопросом.
– Я Люциуш, – сказал он.
– Сын.
Слово прозвучало одним почтительным выдохом. Она на секунду замешкалась, не зная, что делать в такой ситуации – в некотором смысле он был одновременно и хозяином, и гостем.
– Если хотите доложить моим родителям, я подожду, – сказал он.
– Нет-нет, пан Люциуш. Нет. Прошу вас, заходите.
У подножия лестницы по-прежнему стояли два гусара с плюмажами. Ковер был тот же, но какой-то более густо-сиреневый, чем ему помнилось.
Его родители пили кофе с пожилой четой; мужчина, как и отец, был в форме с орденами. Все поднялись, приглядываясь к бледному призраку, от которого еще пованивало дезинфекцией. Кажется, он впервые в жизни застал мать врасплох.
– Мамочка, папочка, простите за вторжение. Добрый вечер, полковник; мадам.
Он поцеловал им руки. Они уставились на него; рука матери так и осталась висеть в воздухе. Отец безмолвствовал. Пушека не было – значит, нового пока завести не успели.
– С вашего разрешения, я пойду к себе?
И он исчез, прежде чем они успели ответить. Из столовой, мимо старых знакомых статуй, мимо климтовского портрета матери, где маленького Люциуша навечно засы́пал сверкающий золотой дождь. Всплыла мысль о Жмудовском, который скрывался под ковром на фотографии с дочкой. Только тут все было наоборот.
И – снова вверх по лестнице, к двери его комнаты.
– Постель готова, пан Люциуш, – сказала горничная, которая по-прежнему была рядом. – Так повелось с тех пор как вы ушли.
Он поблагодарил ее. Как ее зовут?
– Ядвига, пан Люциуш.
– Спасибо, Ядвига. А Боженка здесь?
– А! Вам не сказали? Боженка в положении, сударь. Ее уволили. – Она сказала это с легкой ноткой игривости, с мимолетным блеском в глазах. Вот что ты наделала, Боженка, теперь получай.
Сделав реверанс, Ядвига исчезла.
Ему понадобилось некоторое время, чтобы приспособиться к устройству комнаты, к высоте потолка, к положению письменного стола и кровати. В его воспоминаниях комната съежилась, краски слегка потускнели. Теперь все цвета в комнате, как и ковер в прихожей, казались почти кричащими. Ярко-голубое небо на паре батальных сцен, подаренных ему отцом. Персиковое покрывало. Алый коврик.
На стене висел его давний портрет, с оттопыренными ушами и шеей, тонущей в глубинах ворота. Глядя в висящее рядом с портретом зеркало, он потрогал свою всклокоченную бороду, провел рукой по загоревшим щекам под усталыми глазами. По сравнению с юнцом на портрете зеркальное отражение казалось каким-то зимним призраком, картиной в жанре
Он подошел к столу. Старые анатомические атласы, рукописные конспекты лекций. Мышцы плеча. Подключичная мышца. Мышца, поднимающая лопатку. Передняя зубчатая мышца. Большая и малая ромбовидные мышцы, крепящиеся к грудным позвонкам с первого по пятый.
Френологический череп из керамики, подарок от Фейермана на двадцать первый день рождения.
Еще конспекты. Кости черепа. Строение и функции сердца.