Дэниэл Мэйсон – Зимний солдат (страница 29)

Маргарета очень медленно произнесла:

– Я думаю, на этот раз вы сделали все, чтобы помочь им выздороветь или попасть домой.

Она замолкла. Глаза ее казались темными от бессонницы, лицо осунулось. Апостольник, который всегда был так тщательно отглажен, теперь был смят и сбит набок. И все же вокруг них во дворе пели птицы, зеленели листья, распускались цветы, бурлила жизнь.

Когда она снова заговорила, ее голос изменился. Он звучал мягче, будто она произносила напутственное слово.

– Доктор, вы знаете, что ваша обязанность – возвращать солдат на фронт. Это ваша клятва. «Залатай и посылай дальше». Поймите, я тоже это знаю.

Он повернулся, встал с ней лицом к лицу.

– Что это значит?

– Только то, что я сказала. Просто впервые выходит так, что у нас разные клятвы. Вот и все.

Май.

Холмы благоухают торфом, мятой, диким анисом; перистые облака, рой комаров у ворот. Насыпь свежей земли за церковью. Если присмотреться, можно увидеть капли свечного воска на могиле; имя в конторской книге вместе с остальными.

Была середина дня, когда звук свистка пронзил неф. Она в южном трансепте, в руках – грязные бинты. Он в часовне. Оба встали. Потом слова: Хорст. Вернулся.

Он снова ощутил порыв ледяного ветра, услышал его крик, увидел его глаза.

Она побежала.

Остальное случилось так быстро, что Люциуш только позже смог сложить из фрагментов общую картину. Шорох ее одежды, когда она перепрыгивала через тюфяки. Удивленные лица солдат. Его собственные быстрые шаги, рука на ее плече, ее взгляд, сверкнувший предостережением, когда она вырвалась. Потом в притворе за ней захлопнулась дверь, она вылетела на улицу, оставив им лишь щелку солнечного света, тонкую, как стрела.

Лейтенант сидел в седле, докуривая сигарету, когда вдруг услышал рыдания, поймал краем глаза серый промельк монашеского одеяния. С ним был единственный ординарец, он тоже курил. Фургон стоял дальше, на дороге. Она оказалась прямо у них перед носом раньше, чем они успели сообразить, что происходит.

– Спасите! – закричала она. Она схватила его за ногу, стала целовать эту ногу, потом лошадь.

– Спасите! Все умерли! – Она кричала по-немецки, акцент ее звучал смазанно, странно.

– Что такое? – спросил Хорст. Лошадь всхрапнула. Сделала два шага, запрядала ушами, мухи слетели с ее боков.

Но Маргарета не ответила. Она выла, цеплялась за него, словно стараясь стащить его с лошади. Апостольник сбился, обнажая коротко остриженную голову.

Ее волосы: несмотря на весь ужас происходящего, глядя из-за двери, Люциуш заметил темное золото ее волос, белизну шеи.

Она кричала.

– Спасите! Помогите! Эта тварь! Эта напасть! Ох, она забрала их, Господь милосердный, спаси и помилуй, всех, всех забрала!

Хорст уже беспокойно озирался. Пустой двор, тишина, воющая монахиня с остриженной головой.

– Вошь! Вошь!

– Говори толком! Я не понимаю!

– Она, она!

– Да уймись же! Тиф?

Из горла ее поднялся нечеловеческий звук. Она расцарапала себе лицо грязными руками, запачканными о бок лошади. Теперь Хорст смотрел на нее с откровенным отвращением. В глазах узнавание: другие заброшенные госпитали, другие спятившие страдальцы, выжившие в эпидемии.

Она выпрямилась, схватила его за сапоги, вцепилась ногтями в ногу. Голова, кишащая вшами, вздымающиеся серые одежды, зараженные паразитами. Казалось, сейчас она стащит его с коня, Хорст поднял хлыст и стегнул что было мочи.

Но она снова бросилась к нему:

– Не уезжайте! Спасите! Христом Богом прошу! Она всех нас убьет!

Снова удар хлыста. И снова она кинулась к нему, но на этот раз он ударил ее сапогом. Дважды. Звук был громкий и, казалось, эхом отразился от окрестных холмов.

На этом все закончилось. Брызнуло красным, задрожали конские бока, и он исчез.

Когда подбежал Люциуш, она стояла на коленях.

Она обеими руками держалась за лицо, попыталась встать, но упала, попыталась снова. Кровь текла по рукавам подрясника. Она не видела Люциуша и сначала пыталась вырваться.

– Маргарета, это я.

– Бегите, прячьтесь!

На секунду Люциуш застыл, осознав свою неосмотрительность. Он повернулся. Дорога была пуста. На веревках качалось белье. Пара кур возобновила копошение в грязи.

– Он уехал. – Люциуш взглянул на ее лицо. Кровь текла ручьем. Он прижал к ране край апостольника. – Внутрь, быстро. Кажется, задело артерию.

Тут подоспел Жмудовский:

– О Боже.

– Бегите, принесите все необходимое.

– Не в церкви, – сказала Маргарета. – В ризнице. Я не хочу, чтобы солдаты меня жалели.

Жмудовский посмотрел на Люциуша.

– Идите! – сказал тот. – Скорее. Пожалуйста.

Люциуш провел спотыкающуюся Маргарету через ворота во двор и дальше, в ее комнату.

Он впервые оказался там, и его пронзило чувство, что он вторгся в ее личный мир, совсем не такой, как он предполагал. Слишком пустой, слишком маленький, слишком печальный – если подумать, сколько часов она провела здесь в одиночестве. Слишком человеческий, подумал Люциуш. Как будто он наткнулся на ее дневник и обнаружил, что мысли у нее самые обычные, простые, как у всех. Букетики засушенных цветов украшали стены, на крючке висела шинель, на единственной полке из грубо обтесанной сосны сложенное одеяло и стопка одежды. Табуретка у стола священника, на столе аккуратно разложены несколько учебников по медицине. «Раны и повязки». «Строевой устав для офицеров санитарной службы». «Военно-полевая хирургия». Кровать стояла под единственным окном, на стене под подоконником был прикреплен лист бумаги. При ближайшем рассмотрении это оказался один из набросков Хорвата. Все вокруг остановилось, в воздухе иссяк кислород. Но это был всего лишь сельский пейзаж: небольшая карпатская деревенька прилепилась на склоне холма. Роща, пастбище. На дороге – маленькая девочка с копной сена за спиной.

Если Маргарета и почувствовала пронизавшую его дрожь, она ничего не сказала. К тому времени прибыл Жмудовский. Вместе они уложили ее у окна, на свету, подсунули под голову полотенце. Люциуш наклонился, чтобы ее осмотреть, осторожно отлепил апостольник от места, к которому его прижал. Медленно ощупал голову, шею, потом – осторожно – лицо, остро чувствуя интимность этого осмотра, ее близость. Его первоначальный страх, что от удара Хорста у нее треснул череп, сменился опасением, что пострадал глаз. В этом случае учебники недвусмысленно диктовали: если повреждено глазное яблоко, его следует удалить, а после зашить сосуды глаза. Ему дважды доводилось производить эту операцию, он мог это сделать, но не знал, сможет ли сделать такое с ней.

Он продолжал осмотр. Веки опухли, глаз закрыт. Глубокие порезы, черные от крови и грязи, пересекали веко.

– Столбнячный антитоксин, – скомандовал он Жмудовскому, который уже приготовил иглу. Потом: – Соляной раствор.

Жмудовский подал ему бутыль.

– Бинт.

Он осторожно прочистил раны. Под глазом кровоточила небольшая артерия, Люциуш смывал кровь, она натекала снова.

– Нитки. – И он добавил, обращаясь к Маргарете: – Рассечение ветви лицевой артерии. – Как будто это она ему ассистировала.

– Да, доктор. Это объясняет обилие крови. – Ее голос был тверже, чем у него.

Он убрал бинт, зажал мизинцем левой руки кровоточащий сосуд, снова промыл рану. Потом правой рукой прошил сосуд и завязал нить, снова промыл. Грязь и затекшая кровь запачкали ее щеку, затекли в уши и в волосы. Он снова промыл рану, на этот раз антисептиком. Теперь он осторожно пальпировал вокруг, пытаясь определить, есть ли трещина. Она дернулась.

– Кокаин.

Жмудовский подал ему шприц.

– Что там? – спросила она.

– Кость цела, кажется. Слава богу. Я сейчас проверю глазное яблоко.

Он медленно раздвинул ей веки. Никогда он не видел ее глаза так близко. Лопнувший сосуд на роговице затопил белок ярко-алым веером. На этом фоне серая радужка, казалось, была оторочена зеленым, усыпана золотыми искрами. Он видел, как сокращается зрачок, когда она на него смотрит.

– Глаз видит? – спросил он.

Она кивнула.

Он промыл глаз, закапал атропин, чтобы предотвратить образование спаек, и дал глазу снова закрыться. Рана опять кровоточила, но теперь уже не так сильно. Он приложил еще одну примочку, бережно прижал и продолжал держать. Впервые с того момента, как звук свистка пронзил неф, он позволил себе дышать глубоко, медленно. Снова взглянул на рисунок Хорвата. Потом опять на Маргарету. Она сейчас казалась гораздо меньше, чем когда мчалась по церкви. Под золотистым ежиком виднелась бледная кожа.

– Вы подготовились, – сказал он.