Дэниел Коул – Палач (страница 27)
– Не забуду, – ответил он.
Глава 14
– Одержимость!
Бакстер, стоя полуодетая посреди номера, пожалела, что включила телевизор, как только услышала первые доносившиеся оттуда слова. Конечно, не было ничего удивительного в том, что об убийствах говорили на одной из самых популярных утренних программ, но все же тут обсуждение зашло куда-то не туда.
– Одержимость? – переспросил идеально красивый ведущий, обращаясь к телевангелисту, известному радикальностью своих взглядов.
– Совершенно верно, одержимость, – кивнул пастор Джерри Пилснер, – это все работа одного из древнейших врагов рода человеческого, который постоянно прыгает с одной заблудшей души на другую в неуемной жажде боли и страданий, насылая их без разбору на порочных и слабых… Есть
– Значит, – осторожно начала вторая ведущая, – мы сейчас говорим о…
– Об ангелах.
Ответ, похоже, ее обескуражил, потому что она повернулась к соведущему, давая понять, что теперь его очередь задавать вопрос.
– О падших ангелах, – уточнил пастор.
– И эти… – замялся соведущий, – как вы говорите, падшие ангелы…
– Всего один, – перебил его священник, – достаточно всего одного.
– И этот падший ангел, кем бы он ни был…
– Ха! Уж я-то точно знаю, кто он! – опять вмешался интервьюируемый, окончательно загнав ведущих в тупик. – И всегда это знал. Если хотите, могу даже сказать, как его зовут… Многие называют его…
Ведущие в предвкушении подались вперед, понимая, что собственными руками куют золото телевизионной сенсации.
– …
Увидев, как с экрана на нее весело брызнула горсть леденцов, приготовленных по сверхсовременной технологии, Бакстер почувствовала, что у нее на затылке дыбом встали волосы.
Пастор выдвинул очень мощную теорию и, говоря откровенно, нашел способ связать воедино странные убийства, оставив в этом деле далеко позади сыщиков Лондона, Департамента полиции Нью-Йорка, ФБР и ЦРУ вместе взятых. Но когда на экране пошли кадры белой деревянной церкви пастора, одиноко торчащей в конце грязной проселочной дороги, шрамом выделявшейся на фоне огромного, ничем не засеянного поля, Эмили почувствовала, что дрожит.
К церкви, выныривая из-за деревьев, будто призраки, тянулись парадно одетые прихожане из трех небольших городков, отчаянно жаждавшие поддержать молитвой надежду на вечное спасение. Окружавшая хлипкое здание толпа, выстроившаяся чуть ли не в пять рядов, внимала каждому слову проповедника, обращавшегося к тем, кто не желал гореть в геенне огненной.
Картина показалась Бакстер в высшей степени зловещей: все эти люди, затерянные в американской глуши, сгрудились словно овцы, полностью подчиненные воле беспринципного пастуха, который без стыда использовал человеческие несчастья для продвижения собственных бредовых идей, да при этом еще имел наглость называть жертв, честных и преданных делу полицейских, «порочными и слабыми».
Господи, как же она ненавидела религию.
Не в состоянии оторваться от экрана, Эмили смотрела, как пастор делился заключительными соображениями с жадно внимающей ему публикой, а заодно с бесчисленными верующими, желавшими обрести вечное спасение, уютно сидя дома на диване.
– Знаете, я смотрю на вас, честных и порядочных людей, и на собственное отражение в зеркале, и знаете, что я вижу?
Прихожане ждали, затаив дыхание.
– Грешников… Я вижу грешников.
Аудитория разразилась овацией, по рядам собравшихся пополз шепот одобрения, кое-где в воздух взлетели крики «Аминь!»
– Но потом, – продолжал пастор, – я смотрю дальше. Я смотрю на этот мир, в котором мы живем, и знаете, что я чувствую? Страх. Я вижу столько жестокости, столько ненависти, столько злобы. И
Будучи профессионалом, виртуозно игравшим свою роль, пастор отвел взгляд от завороженной аудитории и посмотрел прямо в камеру.
– Я обращаюсь ко всем, кто не верует в Господа… Я хочу у вас спросить:
А что, если есть Бог?
Что, если есть рай?
Что, если есть ад?
И что, если… так, в виде предположения… мы все уже в этом аду?
Бакстер нажала кнопку отбоя и тяжело вздохнула. Сквозь затемненное стекло она увидела, как Леннокс встала из-за стола, подошла к Кертис и обняла ее, желая ободрить и успокоить, хотя той явно было неловко. Она явно не собиралась отдавать подчиненную на съедение волкам. Эмили попыталась представить себя и Ваниту в такой же ситуации, но лишь тряхнула головой, отгоняя эту абсурдную мысль.
Перед этим у них с лондонской начальницей состоялся разговор продолжительностью в тридцать пять минут. Накануне, после событий на Центральной вокзале, у них не было времени связаться. Дежурно поинтересовавшись эмоциональным состоянием Бакстер, Ванита попросила в подробностях рассказать о случившемся, чтобы проверить рапорт, присланный американцами. Они немного поговорили о вероятности совершения столь же чудовищных убийств в Лондоне, оценив ее как довольно высокую, и о пугающем отсутствии прогресса в расследовании. Они согласились, что Бакстер должна оставаться в Нью-Йорке в качестве представителя столичной полиции, пока Ванита будет держать оборону дома.
Пока Леннокс и Кертис разговаривали, Эмили набрала Томасу коротенькую эсэмэску. Она напрочь забыла сообщить ему, что не приедет, и теперь осознала, что вряд ли сильно улучшила их отношения.
Из кабинета вышла Леннокс, следом за ней Кертис.
– Прошу всех, кто работает над убийствами, пройти в совещательную комнату.
Примерно треть присутствующих набилась в тесное помещение; некоторым даже пришлось стоять снаружи и прислушиваться. Происходящее чем-то напоминало картину у церкви пастора Джерри Пилснера. Бакстер протолкнулась вперед и присоединилась к Рушу, Кертис и Леннокс. Незадолго до этого Руш написал на огромной белой доске сведения о пятерых убийцах.
– Все здесь? – спросила Леннокс, глядя на стоявших снаружи сотрудников. – Хорошо. Для тех, кто не успел еще познакомиться: это старший инспектор Бакстер из полиции Лондона, это специальный агент Руч из ЦРУ.
– Руш, – поправил ее тот.
– Как-как? Рош?
– Может, вашу фамилию надо произносить Рауч? – спросил мускулистый полицейский в переднем ряду.
– Нет, – ответил Руш.
Его поразило, что а) этот парень считает его настолько тупым, чтобы не знать собственное имя, и б) еще несколько человек попробовали разные версии произношения его многострадальной фамилии:
– Рууз?
– Роуз?
– Руши?
– Руш, – вновь вежливо поправил их агент Руш.
– У моего соседа такая же фамилия, как у вас, но он называет себя Раучем, – гнул свое парень в первом ряду.
– Может, потому, что он действительно Рауч? – резонно заметил агент.
– Его зовут Руш, – сказала собравшимся Кертис, – как в слове «куш».
– Ну все, прекратите! – воскликнула Леннокс, перекрывая гам. – Прошу вас, давайте ближе к делу. Тишина! Пожалуйста, агент… Руш.
Он встал.
– Итак… это наши убийцы, – начал он, показывая на доску, – представленные в лаконичном, читабельном формате, чтобы каждый из присутствующих мог проникнуться сутью вопроса. Кто скажет мне, какой из этого можно сделать вывод? – спросил он, будто обращаясь к школьникам на уроке.
Сосед мистера Рауча прочистил горло:
– Какие-то мудаки кокнули наших ребят, и им не поздоровилось.
Здоровяк поддержал свое заявление одобрительным возгласом, потом сам себе поаплодировал. Некоторые к нему присоединились.
– Именно! – возбужденно воскликнул он.
– Ладно, – терпеливо кивнул Руш, – а что-нибудь чуть более конкретное? А?
– Убийства в Нью-Йорке и Лондоне зеркально отражают друг друга.
– Совершенно верно, – ответил Руш. – Это означает, что и в Лондоне в любой момент может быть совершено преступление с пометкой «приятного мало». И вот здесь вполне резонно встает вопрос: «Почему?» С какой стати объявлять войну именно этим двум городам, и только им?
– Фондовые биржи? – выкрикнул кто-то.