Дэниел Киз – Прикосновение (страница 39)

Страх Карен усугублялся из-за дробовика. Она понимала – если кто отважится подойти к входной двери или если Барни увидит, как кто-то размалевывает непристойностями и угрозами стены их дома или тротуар перед домом, он непременно пустит его в ход. И не станет разбираться – ребенок это или взрослый. Он стал совершенно непредсказуемым, весь так и кипел от злости и, думала она, мог выстрелить, не обременяя себя расспросами.

Дни и ночи, да и все предродовые месяцы, которые, как говорилось в книжках по гигиене беременных, должны были стать самыми чудесными в ее жизни, превратились для нее в сущий кошмар. В эти месяцы большинство женщин чувствуют себя счастливыми: у них проходят признаки недомогания, младенец в утробе притихает в ожидании, – а она большую часть этого времени пребывала на грани истерики. Доктор Лерой тревожился, что вынужден прописывать ей слишком много успокоительных. Не меньше беспокоило его и напряженное состояние Карен – он взял с нее обещание, что она постарается успокоиться, но, даже когда он сказал это, устало проведя рукой по каменно-серым волосам, венчающим его печально сморщенный лоб, и покачал головой, ей стало ясно – он и не надеется, что она выполнит свое обещание. Хотя на попечении у него были и другие беременные, Карен он уделял куда больше внимания.

До выхода статьи Карен пробовала убедить себя, что худшее уже позади, что люди все позабыли и оставят их в покое и что все будет как прежде. Но людская ненависть никуда не делась: она всего лишь затаилась, готовясь поглотить их целиком. Поначалу Карен злилась, что Барни с доктором Лероем думали, будто она поверила в их историю про то, почему придется сменить больницу. Как будто она ребенок и ничего не смыслит. Но потом она решила сделать вид, что поверила в эту ложь.

Карен думала, что будет переживать за свой внешний вид, но теперь, глядясь в зеркало и видя, как ее разнесло, она приходила в ужас при мысли о той жизни, что зародилась внутри нее благодаря ее физическому контакту с Барни. Вскоре эта жизнь вырвется наружу, наполнит свои легкие воздухом и закричит. О Боже, молила она, хоть бы все было нормально. Она помнила, как поклялась, что будет любить эту жизнь, даже если та окажется уродливой, но ведь этого не может быть. Карен пыталась уговорить себя, что смирится в любом случае, но если Ему все под силу, то пусть все будет хорошо, – не то желала, не то молилась она. Ей было стыдно, что мысленно она торгуется за жалость к себе, – но кому она молилась на самом деле, глядя на себя в зеркало так, будто Богом была она сама или жизнь внутри нее? Может, Богу, новому и чистому, воплощенному в более великом духе, что все женщины носят в себе – частицу Бога, заключенную в каждом новорожденном младенце, которая называется душой. Как в верованиях индуистов. Что это – Атман[44] или Брахман?[45] Она всегда путала, кто из них внутренний бог, – но молилась, быть может, именно ему, поскольку боялась оказаться перед внешним богом. А может, ей вовсе не следовало молиться перед зеркалом с таким большущим животом? Разве у первобытных народов на беременных не накладывали табу и разве им не приходилось прятаться от чужих глаз? Как и во время месячных. Почему она раньше этого не знала? Надо было узнать и постараться запомнить. Надо было больше читать, готовиться, совершенствоваться духовно, чтобы ребенку, когда он вырастет, не было стыдно за нее.

Последнее время Карен казалось, что Барни смотрит на нее как-то странно. Однажды, когда он растирал ей ногу, чтобы снять судороги, у нее задралась блузка, а комбинация под юбкой для беременных сползла вниз – он увидел ее выпирающий плоский пупок, и это зрелище вызвало у него отвращение. Она понимала – все эти дни он был как на иголках, и все же его поведение пугало ее. Он не помнил то, что произошло недавно. Путал события недельной давности со вчерашними, а иногда о произошедшем нынешним утром говорил так, будто это случилось давным-давно. Словно прошлое и настоящее у него в голове вконец перепутались. На часы он не глядел. Когда она спрашивала, который час, он огрызался и говорил – ей надо, пусть и смотрит, а ему все равно. Часть Барни пребывала бог весть где – и Карен чувствовала себя одинокой.

Она боялась рожать здесь – боялась, как бы во время родов не возникли осложнения, а его не будет рядом: ведь он витает где-то далеко-далеко и в другом времени. Неужели все женщины испытывают такой же страх и трепет?

Карен не говорила об этом с Барни – только с Майрой или сама с собой. Особенно по ночам. Разве это нормально? Наверное, она придает этому слишком большое значение. Надо больше бывать на людях, ездить куда-нибудь, любоваться красотами – и дело тут вовсе не в том, что она верила в бабушкины сказки, а в том, что, как она слышала, хорошая музыка и искусство благотворно влияют на ребенка в утробе матери. Так почему бы ей не попробовать? Что, если вещи, которые она видела и слышала, и впрямь передавались ему каким-то непостижимым образом? Надо бы почитать что-нибудь хорошее. Последние годы она собиралась сесть за «Войну и мир» и «Улисса», а еще – почаще ходить на художественные выставки и концерты. И заняться этим нужно прямо сейчас.

По мере приближения срока родов Карен стала бояться даже самых пустячных вещей – неприятных звуков, теней в темноте, странных ощущений в теле. Пугала ее и навязчивая мысль, а сможет ли она позаботиться о ребенке. Она без конца утешала себя, что для большинства женщин ухаживать за детьми – дело самое что ни на есть обычное: даже необразованные, но вполне адекватные, инвалидки и те рожают и поднимают своих чад, – так неужели она не способна на такое?

Однако это не очень помогало. Карен по-прежнему боялась крохотного существа, плачущего, кричащего, требующего, чтобы она защитила его, спасла ему жизнь. А вдруг она делает что-то не так? Что, если оно умрет – по ее недосмотру? Или хуже того: что, если в приступе отчаяния или безудержной тоски она сама его убьет?

Охваченная животным, безрассудным страхом, она разговаривала сама с собой. Ей выпало немало страданий, но она сможет позаботиться о своем ребенке. Она окружит его такой любовью, нежностью и таким вниманием, каких еще свет не видывал. Но, когда она пыталась представить себе, как будет выглядеть ее ребенок, сознание рисовало ей уродца с зайчьей губой, волчьей пастью, расщепленной кистью или же какую-то кучу плоти без рук и ног. Однако, как бы ни выглядело тело, личико у младенца всегда было очаровательное; у него были голубые глаза и дымчато-каштановые кудряшки.

А иной раз, фантазируя днем, Карен воображала, как затерялась в пустыне и всюду вокруг только песок и злобные призрачные тени, – они разрастаются, рвут ее одежду, плоть и кричат, что на ней радиоактивная зараза. И в тех местах, к которым они прикасаются, образуются кровоточащие язвы.

Она находилась с Майрой наверху – они занимались глажкой, как вдруг услышали крики. Карен распахнула окно – и увидела мечущиеся по лужайке тени. А потом услышала вопли: «Задай-ка перцу этому сукину сыну! По яйцам бей! Проучи его!»

Она узнала голос Барни, закричавшего: «Давайте, убейте меня, твари! Ну же, лучше убейте прямо сейчас, потому что потом я до вас доберусь. С Божьей помощью доберусь».

– Там Барни, – сказала Карен. – Они избивают его.

– Звони в полицию! – воскликнула Майра.

Внизу кто-то провизжал: «В окне его шлюха». Карен отпрянула: в окно влетел камень и, едва ее не задев, разбил прикроватный торшер. В ужасе она кинулась к телефону и тут снова услышала доносившиеся с улицы голоса:

– Ладно, валим отсюда.

– Он уползает. Ты что, его отпустишь?

– Брось, дурень. Ты же не собираешься его кончать? Они уже звонят в полицию.

Но вот голоса стихли, а через несколько мгновений по улице эхом прокатился гул сорвавшихся с места двух машин – и под рев двигателей они обе укатили прочь.

– Пропади вы пропадом! – прошептала Карен. – Хоть бы вы разбились всмятку и сдохли страшной смертью! – Но она тут же взяла себя в руки и одумалась: – Нет, Господи, только не это. Я имела в виду совсем другое. Они не ведают, что творят. Прости меня!

На другом конце провода отозвались – и она прокричала в трубку:

– Пожалуйста, скорей! Это миссис Старк. Какие-то люди тут, у нас, избивают моего мужа. На нем живого места нет. Приезжайте быстрей!

Последовала тишина, а потом голос на другом конце провода спокойно, невозмутимо проговорил:

– Ладно. Посмотрим, кого сможем к вам отрядить в ближайшее время.

– Скорей! – взмолилась Карен. – Пожалуйста, скорей!

Она положила трубку и побежала вниз к Майре. Барни сам сумел взобраться на крыльцо – и теперь сидел там, раскачиваясь из стороны в сторону и всхлипывая.

– Я даже не сопротивлялся. Не смог их прогнать. Думал, наброшусь на них с кулаками, и не смог. – Барни сжал пальцы и уставился на них. – С одним или двумя я бы справился. Сил мне бы хватило. Я хотел проломить им головы, но руки не слушались. Они меня больше не слушаются. Устали… устали. Мои чертовы руки совсем обессилели…

Карен хотелось его утешить, но он не дал.

– Я звонила в полицию, – сказала она.

– А что толку? Сама знаешь, этот безмозглый шериф ни на что не годится. Да и кто его знает, может, это были его люди.