Дэниел Хэндлер – Занавес опускается (страница 60)

– Я скажу вам первое словосочетание, – спокойно подал голос Клаус, и сестры уставились на него в ужасе. Судья Штраус поглядела на него в изумлении. Граф Олаф казался несколько озадаченным.

– Правда? – спросил он.

– Конечно, – сказал Клаус. – Все идет именно так, как вы говорили, Граф Олаф. Благородные люди подвели нас – все до единого. И зачем нам тогда защищать сахарницу?

– Клаус! – воскликнули Вайолет и Солнышко, охваченные одним ужасом на двоих.

– Не надо! – воскликнула судья Штраус, которой пришлось переживать свое изумление в одиночку.

Граф Олаф снова принял несколько озадаченный вид, а затем пожал посыпанными перхотью плечами.

– Ладно, – сказал он. – И в каком таком состоянии находишься ты со своими сестрицами-сиротками?

– У нас аллергия на мятные карамельки, – ответил Клаус и быстро напечатал на замке: «А-Л-Л-Е-Р-Г-И-Я-Н-А-М-Я-Т-Н-Ы-Е-К-А-Р-А-М-Е-Л-Ь-К-И».

И тут же из недр механизма раздался приглушенный щелчок.

– Разогревается, – заметил Граф Олаф, радостно присвистнув. – Отойди, четырехглазый! Второе словосочетание – это оружие, из-за которого я остался сиротой, так что это я и сам могу напечатать. «А-Т-Р-А-В»…

– Стойте! – закричал Клаус, не успел Олаф коснуться клавиш. – Это неправильно! Не бывает слов, которые так пишутся!

– Какая разница, как пишется? При чем здесь олафография? – взвился Граф Олаф.

– Очень большая! – возразил Клаус. – Скажите, из-за какого оружия вы остались сиротой, и я вам все сам напечатаю!

Граф Олаф улыбнулся Клаусу медленной улыбкой, от которой Бодлеры вздрогнули.

– Скажу, конечно, – произнес он. – Отравленные дротики.

Клаус взглянул на сестер и в угрюмом молчании напечатал: «О-Т-Р-А-В-Л-Е-Н-Н-Ы-Е-Д-Р-О-Т-И-К-И», отчего замок начал тихонько жужжать. Граф Олаф, сверкая глазами, смотрел на затрепетавшие провода, которые протянулись к краям двери, ведущей в прачечную.

– Работает, – заметил он и провел языком по гнилым зубам. – Сахарница так близко, что у меня уже сладко во рту!

Клаус вытащил из кармана записную книжку и несколько минут внимательно ее просматривал. Затем он повернулся к судье Штраус.

– Дайте мне, пожалуйста, эту книгу, – попросил он, показав на труд Джерома Скволора. – Третье словосочетание – это знаменитый непостижимый вопрос в самом известном романе Ричарда Райта. Ричард Райт – американский романист реалистического направления, сочинения которого посвящены расовой дискриминации. Скорее всего, во всеобщей истории несправедливости должны быть цитаты из его романов.

– Не будешь же ты читать всю эту томину! – испугался Граф Олаф. – Толпа нас найдет, не успеешь ты дойти до конца первой главы!

– Посмотрю в указателе, – ответил Клаус, – как я делал в библиотеке Тети Жозефины, когда мы расшифровали ее записку и обнаружили ее убежище.

– Мне всегда было интересно, как тебе это удалось, – сказал Олаф, и прозвучало это так, словно он восхищался исследовательскими способностями среднего Бодлера. А указатель, как вам, не сомневаюсь, известно, – это список всего, что содержится в книге, со ссылками на те места, где об этом можно прочитать.

– Райт Ричард, – прочитал Клаус. – Непостижимый вопрос в романе «Родной сын», страница пятьсот восемьдесят один.

– Значит, на пятьсот восемьдесят первой странице, – объяснил Граф Олаф, что было совершенно излишне, а это здесь означает «Не было нужно никому из находившихся в коридоре».

Клаус поспешно пролистал книгу до нужной страницы и быстро ее просмотрел, поблескивая глазами из-под очков.

– Нашел, – сказал он вполголоса. – И правда очень интересный вопрос.

– Интересный-шминтересный! – завопил Граф Олаф. – А ну печатай!

Клаус улыбнулся и забарабанил по клавишам. Его сестры подошли поближе, и каждая положила руку брату на плечо.

– А почему? – спросила Солнышко.

– Солнышко права, – кивнула Вайолет. – Почему ты решил пустить Графа Олафа в прачечную?

Средний Бодлер напечатал последнее слово – это было слово «Н-Е-Б-О-С-К-Р-Е-Б-Ы» – и посмотрел на сестер.

– Так ведь сахарницы там нет, – сказал он и распахнул дверь.

– Чего? – заорал Олаф. – Как это нет? Есть!

– К сожалению, Олаф прав, – сказала судья Штраус. – Вы же слышали, что сказал Дьюи. Когда ворон подобьют из гарпунного ружья, они упадут на липучку для птиц и уронят сахарницу в трубу…

– Якобы, – хитро усмехнулся Клаус.

– Хватит городить чушь! – закричал Граф Олаф, потрясая гарпунным ружьем, и зашагал в прачечную.

Однако почти сразу же стало ясно, что средний Бодлер говорил правду. Прачечная отеля «Развязка» была очень маленькая, и помещалось в ней всего лишь несколько стиральных и сушильных машин, груды грязного постельного белья и несколько пластмассовых бутылок, в которых, по всей видимости, хранилось некоторое количество крайне горючих химикалий, как и говорил Дьюи. В углу, под потолком, виднелась толстая металлическая труба, по которой пар из машин выходил наружу, но не было никаких признаков того, что сахарница попала в эту металлическую трубу и вывалилась на деревянный пол прачечной. Граф Олаф с хриплым яростным ревом принялся открывать и тут же захлопывать дверцы стиральных и сушильных машин, а потом подхватил груду грязного постельного белья и раскидал ее по полу.

– Где она? – прорычал он, и из свирепо перекошенного рта полетели брызги слюны. – Где сахарница?!

– Тайна, – ответил Клаус. – Тайна, которую Дьюи Денуман унес в могилу.

Граф Олаф развернулся лицом к бодлеровским сиротам, которым никогда еще не доводилось видеть его таким страшным. Никогда еще не сверкали так ярко его глаза, и никогда еще улыбка его не была такой извращенной – здесь это слово означает «Отмеченной столь сильной жаждой зла, что это казалось нездоровым». И при этом лицо его напоминало лицо Дьюи Денумана, когда он тонул, словно злоба негодяя причиняла ему самому ужасную боль.

– Он будет не последним волонтером, которому суждено погибнуть сегодня, – произнес Граф Олаф кошмарным шепотом. – Я уничтожу в этом отеле всех до единого, и плевать мне на сахарницу. Я выпущу медузообразный мицелий, и все разом, и волонтеры, и негодяи, испустят дух в страшных мучениях. Союзники подводили меня не реже, чем враги, и мне не терпится от них избавиться. А тогда я столкну с крыши лодку и уплыву вместе с…

– Лодку с крыши сталкивать нельзя, – сказала Вайолет. – Она разобьется из-за силы тяжести.

– Кажется, пора вносить силу тяжести в список моих врагов, – пробормотал Олаф.

– Я сниму вам лодку с крыши, – спокойно продолжала Вайолет, и брат с сестрой уставились на нее в ужасе. Судья Штраус поглядела на нее в изумлении. Даже Граф Олаф казался несколько озадаченным.

– Правда? – спросил он.

– Конечно, – сказала Вайолет. – Все идет именно так, как вы говорили, Граф Олаф. Благородные люди подвели нас все как один. У нас нет причин не помочь вам сбежать.

– Вайолет! – воскликнули Клаус и Солнышко, охваченные одним ужасом на двоих.

– Не надо! – воскликнула судья Штраус, которой пришлось переживать свое изумление в одиночку.

Граф Олаф все еще выглядел несколько озадаченным, однако лишь поглядел на старшую Бодлер и пожал плечами.

– Ладно, – сказал он. – И что тебе для этого нужно?

– Несколько грязных простыней, – сказала Вайолет. – Я свяжу их вместе и сделаю парашютный тормоз, как в Мертвых горах, когда я остановила летевший с горы фургон.

– Мне всегда было интересно, как тебе это удалось, – сказал Олаф, и прозвучало это так, словно он восхищался изобретательскими способностями старшей Бодлер.

Вайолет вошла в прачечную и подобрала с пола несколько простыней, стараясь выбрать почище.

– Пойдем на крышу, – тихо сказала она. Брат с сестрой подошли к ней поближе, и каждый положил руку ей на плечо.

– А почему? – спросила Солнышко.

– Солнышко права, – кивнул Клаус. – Почему ты помогаешь Графу Олафу сбежать?

Старшая Бодлер посмотрела сначала на охапку простыней, а затем на брата с сестрой.

– Так ведь он возьмет нас с собой, – сказала она.

– И с чего вдруг? – поинтересовался Олаф.

– Одному вам с лодкой не управиться, – хитро усмехнулась Вайолет, – а нам надо покинуть отель так, чтобы не заметила полиция.

– Дело говоришь, – сказал Олаф. – Ну и ладно, так или иначе вы окажетесь у меня в руках. Пошли.

– Рано, – сказала Солнышко. – Еще одно.

Все уставились на младшую Бодлер, на лице которой появилось непостижимое выражение. Даже брат и сестра не понимали, что она задумала.

– Еще одно? – переспросил Граф Олаф, глядя на Солнышко сверху вниз. – Ну?

Старшие Бодлеры посмотрели на сестру и почувствовали, как по спине у них побежали мурашки – словно круги по воде. Пройти по жизненному пути, не совершив ни одного сколько-нибудь злодейского поступка, очень трудно – ведь, прежде всего, в мире столько злодейства. Когда на жизненном пути Бодлеров возникали непостижимые ситуации и сироты не знали, как поступить, детям часто казалось, что они чудом балансируют на вершине чего-то ужасно хрупкого и ужасно опасного и что если они не будут очень осторожны, то им предстоит падение с огромной высоты прямо в пропасть злодейства. Вайолет чувствовала, что чудом балансирует на этой хрупкой вершине, когда предложила Графу Олафу устроить побег, хотя и думала, будто делает это ради спасения своих брата и сестры и себя самой, а Клаус чувствовал, что чудом балансирует на этой хрупкой вершине, когда помогал Олафу отпереть дверь прачечной, хотя и знал – сахарницы там нет. И разумеется, все трое сирот чувствовали, что чудом балансируют на этой хрупкой вершине, когда думали о Дьюи Денумане и о том страшном мгновении, когда он погиб от оружия в их руках. Но когда Солнышко ответила на вопрос Графа Олафа, часы отеля «Развязка» дважды пробили «Не так!», и брат с сестрой задумались, не потеряли ли они равновесие и не летят ли они прочь от всех благородных людей на свете.