Дэниел Хэндлер – Занавес опускается (страница 27)

– Гринхат! – выкрикнула Солнышко. Она хотела сказать нечто вроде «Ты могла бы оказать неоценимую помощь!», но Фиона даже не стала дожидаться перевода.

– Вы же не бросили сестру, – сказала она. – Так точно! Вы рисковали своей жизнью, чтобы спасти Солнышко. Как же вы просите, чтобы я бросила моего брата?

– Твой брат – плохой человек, – возразила Вайолет.

– Люди не бывают только плохими или только благородными, – ответила Фиона. – Они – как фирменный салат.

Клаус взял со стола фотографию и протянул Фионе:

– Они мне не кажутся салатом. Они мне кажутся семьей. Как бы, Фиона, отнеслась твоя семья к тому, что ты собираешься сделать – отвести троих детей на гауптвахту, чтобы помочь негодяю исполнить его преступные замыслы?

Фиона взглянула на снимок и сморгнула слезы:

– Семья моя пропала. Так точно! Мама умерла. Так точно! Отец куда-то уехал. Так точно! Мой брат, может быть, и не такой замечательный, как вы, Бодлеры, но из семьи у меня остался он один. Так точно! Я остаюсь с ним. Так точно!

– Оставайся с ним, если хочешь, – проговорила Вайолет, – но отпусти нас.

– Рандеву[36]. – добавила Солнышко.

– «Отвези нас на Брайни-Бич», – перевел Клаус. – Даже если мы по разные стороны раскола, Фиона, это не должно мешать нам помогать друг другу.

Фиона вздохнула, бросила взгляд сперва на Бодлеров, потом на фотографию и сказала:

– Я могу повернуться к вам спиной, а не караулить вас.

– А мы можем взять «Квиквег», – продолжила Вайолет, – и уплыть.

Фиона нахмурилась и положила фотографию на стол.

– Если я отпущу вас и вы уплывете на Брайни-Бич, то что вы для меня сделаете?

– Я научу тебя ремонтировать подводные лодки, – Вайолет показала на телеграфное устройство, – и ты вернешь «Квиквегу» былую славу.

– Мне больше не нужен «Квиквег», – отозвалась Фиона. – Так точно! Я теперь член команды «Кармелиты».

– Я отдам тебе мой ежедневник. – Клаус достал из кармана свою темно-синюю записную книжку. – Там полным-полно важных секретов.

– Граф Олаф и так знает больше секретов, чем ты узнаешь за всю жизнь.

– Пф! – услышали дети и, взглянув вниз, увидели Солнышко, которая успела за это время ускользнуть в кухню и теперь с трудом тащила оттуда водолазный шлем.

– Солнышко, оставь его! – крикнула Вайолет. – Там внутри очень опасный гриб, противоядия у нас пока нет!

– Микол, – сказала Солнышко и положила шлем к ногам Фионы.

– Солнышко права. – Клаус взглянул на шлем и поежился. – Там внутри главный кошмар микологического пантеона – медузообразный мицелий.

– Я думала, вы его уничтожили, – удивилась Фиона.

– Нет, – сказала Вайолет. – Медузообразный мицелий произрастает лучше всего в ограниченном пространстве. Ты говорила, что яд смертельно опасного гриба может быть источником замечательных лекарств. Для миколога это очень ценный образчик.

– Да, это верно. – Фиона посмотрела на шлем, стоящий перед нею на полу.

Бодлеры тоже посмотрели на него, и им вспомнилось ужасное путешествие по гроту. Они вспомнили, как там было темно и холодно, когда, покинув «Квиквег», они плыли по течению вглубь пещеры. Вспомнили устрашающее зрелище – медузообразный мицелий, закрывавший им выход из жуткой пещеры, пока стебли и шапочки не убыли. Они вспомнили, как продрогли, плывя против течения к субмарине, и какие страшные открытия они сделали по возвращении – пропажу команды и грибы, растущие внутри Солнышкиного шлема. Вспомнили, как возникло на экране локатора изображение субмарины-осьминога и как они увидели поджидавшего их негодяя, когда их втянуло внутрь осьминога.

– А вот и мы! – объявил Граф Олаф, вваливаясь в кают-компанию со всей компанией. Эсме и Кармелита на ходу заглядывали в блестящую шкатулочку, а крюкастый сгибался под тяжестью водолазных костюмов и шлемов. – Боюсь, пожива небольшая, субмарина уже не та, что в дни былой славы. Правда, в кубрике я нашел маленькую шкатулку с драгоценностями, там есть кое-что ценное.

– По-моему, кольцо с рубином очень модное, – промурлыкала Эсме. – Оно великолепно будет смотреться с моим платьем, имитирующим пламя.

– Это мамино кольцо, – тихо произнесла Фиона.

– Она была бы рада, что оно досталось мне, – быстро нашлась Эсме. – Ведь мы были близкими подругами в школе.

– А я хочу ожерелье! – заявила Кармелита. – Оно отлично подойдет к моему ветеринарному стетоскопу! Дай мне его, графуля!

– Жаль, с нами нет карнавальных уродов. – Крюкастый вздохнул. – Помогли бы мне таскать водолазные костюмы.

– Мы увидим их в отеле «Развязка», – оборвал его Граф Олаф, – как и всех остальных моих соратников. А теперь уходим отсюда! До прибытия в отель у нас еще куча дел! Треугольные Гляделки, веди сирот на гауптвахту! Ха-ха хулахуп!

Напевая нелепую мелодию, негодяй сделал несколько танцевальных па, торжествуя победу, но тут же споткнулся о водолазный шлем. Кармелита злорадно хихикнула, когда Олаф нагнулся и потер татуированную щиколотку.

– Ха-ха, графуля! – воскликнула она. – Я танцую лучше, чем ты!

– Убери отсюда эту шляпу, Треугольные Гляделки! – прорычал Граф Олаф. Он наклонился, поднял шлем и только хотел передать его Фионе, как крюкастый остановил его.

– Он вам самому пригодится, босс, – сказал он.

– Я предпочитаю шляпы поменьше и полегче, – отозвался Граф Олаф, – но все равно благодарю за внимание.

– Мой брат имел в виду, – объяснила Фиона, – что внутри шлема растет медузообразный мицелий.

Бодлеры ахнули и в страхе переглянулись, а Граф Олаф заглянул в окошечко шлема, и глаза его под единственной бровью расширились.

– Медузообразный мицелий, – пробормотал он и задумчиво провел языком по зубам. – Может ли это быть?

– Не может, – заявила Эсме Скволор. – Гриб давно уничтожен.

– Они его принесли с собой, – объяснил крюкастый. – Потому маленькая девчонка и кашляла.

– Но это чудесно! – произнес Олаф таким скрипучим хриплым голосом, как будто он тоже успел отравиться. – Как только вы, Бодлеры, очутитесь в камере, я открою шлем и заброшу его к вам! То-то помучаетесь! Всегда об этом мечтал!

– Вы не должны этого делать! – закричала Фиона. – Это очень ценный экземпляр!

Эсме шагнула к Олафу и обвила его шею двумя щупальцами.

– Треугольные Гляделки права, – сказала она. – Незачем тратить гриб на сирот, кроме того, один из них тебе нужен для получения наследства.

– Это верно, – согласился Олаф, – но уж очень приятно помечтать о том, как они будут задыхаться!

– Представь, сколько состояний мы сможем украсть! – продолжала уговаривать его Эсме. – Подумай, сколько людей окажется в нашей власти! Теперь, когда медузообразный мицелий в наших руках, кто нас остановит?

– Никто! – торжествующе захохотал Олаф. – Ха храбрая курица! Ха-ха хаманта! Ха-ха хамелеон! Ха-ха…

Бодлерам не пришлось узнать, какое еще нелепое слово собирался выдумать Олаф: он вдруг оборвал смех и показал пальцем на экран на стене кают-компании. Экран выглядел как лист миллиметровки, светящийся зеленым светом, в центре светилась буква «К», символизирующая «Квиквег», а вокруг нее светился глаз, символизирующий ужасную субмарину-осьминога, который проглотил «Квиквега». Но на самом верху экрана показалась еще одна фигура – та, про которую дети почти забыли. Длинная изогнутая трубка с маленьким кружком на конце медленно скользила по экрану вниз – как змея, или как громадный вопросительный знак, или же как воплощение зла, какого дети не могли даже вообразить.

– Что за кексолизная штука? – спросила Кармелита Спатс. – Похоже на большую запятую.

– Ш-ш-ш! – зашипел Граф Олаф, зажимая Кармелите рот грязной ручищей. – Тихо – все!

– Надо уходить! – пробормотала Эсме. – Осьминогу с нею не справиться.

– Правильно! – проскрипел Олаф. – Эсме, иди постегай гребцов, чтобы гребли быстрее! Крюкастый, займись униформами! Треугольные Гляделки, веди сирот на гауптвахту!

– А я? – надулась Кармелита. – Я – самая умная, мне тоже надо что-то поручить.

– А ты лучше иди со мной, – устало произнес Олаф. – Но никакой чечетки! Мы не должны появиться на экране их гидролокатора!

– Пока, кексолизы! – Кармелита помахала сиротам розовой палочкой.

– Ты такая стильная, радость моя, – проворковала Эсме. – Недаром я всегда говорю: невозможно быть чересчур богатой или чересчур модной.

Две бессовестные негодяйки выпрыгнули из «Квиквега» через дыру иллюминатора, за ними последовал крюкастый, на прощание неуклюже помахав Бодлерам. Но Граф Олаф, прежде чем покинуть сцену, вытащил длинную острую шпагу и вытянул ее в сторону детей.

– Ваше везение наконец кончилось, – произнес он угрожающим голосом. – Слишком долго вы губили мои планы и ускользали из моих цепких рук. Для вас, сирот, этот период был удачным, но для меня невыгодным. Теперь декорации переменились, Бодлеры! Вам больше некуда податься. Поэтому, как только мы улизнем от нее, – он махнул шпагой в сторону экрана и грозно задрал бровь, – вы увидите, что тому периоду пришел конец. Вы должны были сдаться давным-давно, сироты. Я вас победил в ту же минуту, как вы утратили семью.

– Мы не утратили семью, – поправила его Вайолет. – Мы утратили родителей.

– Вы утратите все, сироты, – отозвался Граф Олаф. – Погодите!