Дэниел Хэндлер – Почему мы расстались (страница 29)

– Так и есть.

– Просто мы с друзьями обычно покупаем своим девушкам всякую лабуду.

– Ага, знаю-знаю.

– Покупаем плюшевых медведей, сладости, даже журналы. Не говори, что это глупо, потому что мы в курсе, но все равно продолжаем в том же духе. А что твои друзья делают для девушек? Стихи сочиняют, да? Я не смогу написать тебе стих.

Джо и вправду писал мне стихи. Как-то раз у него даже получился сонет. Его я положила в конверт и вернула Джо.

– Я знаю. Это оно, Эд. Это идеальное место.

– И цветы тебе купить я не могу, потому что мы еще не ссорились по-настоящему.

– И я просила тебя никогда не дарить мне цветы.

Помню, как ты, стоя на сцене, с улыбкой закатил глаза. Я, дура, которая не хотела цветов, улыбнулась тебе в ответ. А ведь все закончилось в чертовом цветочном магазине – вот почему дно коробки усыпано сухими лепестками роз, словно придорожная могилка у шоссе, на котором случилась авария.

– Нам не пора?

Мы с тобой прогуливали уроки, но мне нужно было написать контрольную.

– У нас еще есть немного времени.

– Боже, – сказал ты, – чем же мы с моей девушкой можем заняться в парке…

– Нет, – ответила я. – Во-первых, слишком холодно.

Наклонившись, ты поцеловал меня по-французски.

– А во-вторых?

– Честно говоря, других причин я не вижу.

У тебя дернулись руки.

– Не так уж сегодня и холодно, – сказал ты. – И нам необязательно снимать всё.

– Эд…

– Я к тому, что у нас и так мало времени.

Я скинула твои руки с плеч и положила последние скорлупки в коробочку.

– У меня контрольная, – напомнила я.

– Ладно, ладно.

– Но спасибо, что привел меня сюда. Ты был прав.

– Я же говорил, что это идеальное место.

– Так что к вечеринке мы приготовим еду…

– И напитки. Тревор сказал, что поможет нам. Но мы не можем обойтись одним шампанским, это слишком по-… Мне нельзя произносить это слово.

– Хорошо. И Тревор будет нормально вести себя на вечеринке?

– Да, – ответил ты, – обещаю. Хотя нет, это уже слишком.

– Ладно, тогда с едой, напитками, музыкой и гирляндой порядок. Со всем, кроме приглашений и списка гостей.

– Со всем, кроме, – сказал ты с чуть заметной усмешкой. Я швырнула в тебя скорлупку, и ты встал, чтобы ее поднять. Тогда я не поняла, зачем ты это сделал. Незачем было хранить эти неприметные пустышки, в которых даже сейчас я не вижу ничего особенного. Но теперь всё в прошлом. В прошлом «Я о том, что люблю тебя», в прошлом твои танцы на сцене и все, что идеально подходило для вечеринки. Даже сама вечеринка, если бы мы ее все-таки устроили, осталась бы в прошлом: Джоан забрала бы свои диски, гирлянда снова оказалась бы у вас на чердаке, еда бы переварилась, напитки превратились бы в рвоту, Лотти Карсон вернулась бы домой поздно вечером, ведь мы, соблюдая все приличия, отвезли бы ее домой и проводили через заставленный фигурками сад до двери, и она, усталая после такого прелестного торжества, благодарила бы нас, называя дорогушами. Всё в прошлом, осталось только неизгладимое, но невидимое впечатление. Точнее, в прошлом всё, кроме. Мистер Нельсон сказал, что пятнадцатиминутное опоздание на контрольную будет занесено в мое личное дело, но и это в прошлом, как и B с минусом за контрольную, как и сочинение, которое я еле написала, как и причина, по которой я опоздала; в прошлом то, как я подбежала к тебе и поцеловала тебя в шею, как прижалась к тебе и шептала, что, кажется, это «всё, кроме» звучит не так уж и плохо. У нас было мало времени. Мы успели совсем немного, и то немногое, те двадцать с небольшим минут, скрылось там же, где в конце фильма исчезают актеры, оставляя зрителей наедине со светящимися вывесками «ВЫХОД», там же, куда пропадает любовь, когда кто-то из влюбленных переезжает со своим отцом-говнюком или отворачивается, замечая меня в коридоре. И то чувство, то ощущение совершенства, которым был наполнен день, когда ты думал обо мне, вспоминал о саде, дожидался меня у кабинета геометрии, чтобы сбежать со мной с уроков и показать то, что мне точно понравится, – это чувство тоже навеки в прошлом.

Но скорлупки остались, Эд. Посмотри на них: теперь они кажутся чем-то важным, и, когда я открываю коробочку и высыпаю их в руку, которая болит от долгого письма, у меня делается тяжело на сердце. Скорлупки оставили неизгладимое впечатление, Эд, ведь все остальное стерлось. Так что забери их. Может, если они будут храниться у тебя, мне станет немного легче.

В фильме «Приговор, орошенный слезами» есть сцена, в которой Карл Бортон, играющий прокурора, опрокидывает букет роз, и камера медленно скользит по стеблям мимо бутонов, мимо листьев и шипов, мимо ленты, которой перевязаны цветы, – говорят, она бледно-голубая, но сам фильм черно-белый – мимо заваленного книгами адвокатского стола и по паркету медленно добирается до свидетельской трибуны. И все это время слышно, как Амелия Хардвик истерично произносит пламенную речь, полную возмущения, осуждения и оправданий, и наконец в кадре появляется ее лицо, на котором читается глубочайший ужас осознания. Она и есть убийца. Она была в беседке в тот тихий вечер. Она действительно больна амнезией, это не выдумка свекрови. И в конце фильма она беспомощно рыдает, ведь наказание неизбежно, как и то, что занавес закроется.

Когда речь заходит о «Растяпах-3», мне кажется, что у меня тоже амнезия. Если бы Карл Бортон, заложив большие пальцы за подтяжки, спросил меня: «Мин Грин, клянетесь ли вы, что не видели ни единого кадра из серии кинофильмов “Растяпы”?» – я бы сначала взглянула на напыщенных присяжных, потом на Сидни Джуно – его не должно быть в этом фильме, но он так прекрасен, что я протащила бы его за собой, – и ответила бы: «Да, клянусь». Я бы сказала да, потому что все фильмы этой серии настолько дурацкие, что при просмотре я до боли стискиваю зубы. Но вот из этой коробки, из этого хранилища тоски мне в лицо вылетают билеты. Так что смотри, как унизительно я буду отрицать очевидное.

Заметив билеты, Эл недоверчиво спрашивает:

– «Растяпы-3»?!

Мне хочется его ударить, но мы только недавно помирились.

Я отвечу ему, Эд, что ты хотел посмотреть этот фильм, поэтому мы пошли в «Метрополитан». Оказавшись в полупустом кинотеатре, я все озиралась по сторонам, и ты предложил мне надеть паранджу, чтобы никто из моих друзей, которых надо бы назвать словом-которое-тебе-нельзя-произносить, не узнал, что я впервые в жизни пришла посмотреть «Растяп». (Спорим, что теперь ты постоянно произносишь это слово, Эд? Геи, геи, геи.) Но вообще-то я выискивала не друзей, а пыталась понять, есть ли среди зрителей девушки, кроме меня. И одну я нашла. Она пришла с группой одиннадцатилеток, отмечавших день рождения друга. Все это я помню, но сам фильм совершенно стерся из моей памяти, потому что в самом начале сеанса ты кое-что сказал мне, Эд. Когда погасли огни, на экране началась позорнейшая демонстрация рекламы машин и местных колледжей, которую «Карнелиан» вовеки веков не стал бы крутить перед фильмом, чего не скажешь о «Метрополитан». Но надо признать, что с чисто эстетической точки зрения реклама газировки вышла вполне достойной. Ты повернул ко мне лицо, подсвеченное фарами бронированной машины, и произнес:

– Когда будем есть, напомни, что я должен тебе кое-что сказать.

– Что?

– Когда будем есть, напомни…

– Нет, что ты должен мне сказать?

– Ну, на следующих выходных нас ждет кое-что неизбежное, и, думаю, нам стоит решить, что с этим делать.

Мне показалось, что меня со всей силы хлестнули огромной кухонной лопаткой. Я и так ощущала себя куском мяса в зале, полном мужчин, а теперь почувствовала себя ошарашенной приплюснутой котлетой. Неизбежное? Мы займемся сексом? Наше чертово совокупление неизбежно? То есть на следующей неделе мне его никак не избежать? Ты обнял меня за плечи. Я убедилась, что держу ноги вместе, хотя ближайшее к тебе колено нервозно подрагивало. Что с этим делать? Меня переполняла злость, но в то же время и смирение, ведь я слишком тебя любила, чтобы возразить. Вот вышла третья часть «Растяп», а я не смотрела ни одну из них. Я не видела ни одной сцены, господа присяжные, ни одного кадра. Если бы я нахмурилась, ты решил бы, что мне просто не нравится фильм, поэтому я сидела с неподвижным лицом и пыталась поставить мозг на паузу, ни о чем не думать и так далее. Я гнала мысли о том, что не знала, что однажды это случится и что ты, Эд Слатертон, имеешь право на неизбежный секс. Тот пошлый фильм с отвратительными шутками я забыла напрочь. Но теперь, когда Эл смотрит на билеты так, словно нашел у меня удостоверение члена ку-клукс-клана, я понимаю, что моя амнезия прошла. А вот ты, готова поспорить, забыл тот сеанс в половине четвертого в «Метрополитан», билеты на который, кажется, купил сам. Как забыл обо всем остальном, Эд.

– О чем ты подумала? – спросил ты.

Мы сидели в «Хромоножке», вновь оказавшись на месте преступления, и ты был занят приемом пищи, который у парней обычно бывает в промежутке между обедом, большой порцией попкорна и ужином, – на этот раз ты ел клаб-сэндвич с картошкой, – а я пила чай и в тысячный раз думала, что надо бы положить в сумочку хорошей заварки на случай, если мы снова пойдем в кафе.

– То есть ты решила, что я перед началом фильма мог сказать тебе, что на следующей неделе ты потеряешь, – ты понизил голос и нагнулся вперед, чтобы никто из работников «Хромоножки» не расслышал, – девственность? Что я могу сказать такое как бы между прочим? Ты за кого меня держишь? За дегенерата?