Дэниел Хэндлер – Почему мы расстались (страница 23)

– Скажи ему, чтобы позвонил мне.

– Скажу.

– Оставь сахар себе.

– Нет, Мин, забери его домой. Иначе я что-нибудь из него приготовлю, и тебе придется снова красть сахарницу, и ты загремишь в тюрьму, а я буду во всем виновата.

От разговоров про тюрьму мне стало смешно.

– Но ты бы вытащила меня оттуда, правда? – спросила я. – Ты бы одолжила Эду машину, чтобы устроить побег? Ой, я оставила в машине кофту.

Мы вместе вышли под моросящий дождь, Джоан открыла машину и отдала мне кофту. Теперь у меня в руках была целая гора вещей, а до дома было неблизко, и никто не мог мне помочь донести все это добро.

– Пока, Мин.

– Пока, – сказала я.

Джоан быстро вернулась в дом через заднюю дверь, а я, нагруженная, стояла, вдыхая таинственный влажный воздух.

– Спасибо за книгу, – крикнула я Джоан, хотя почему-то мне хотелось сказать ей прости.

Джоан захлопнула дверь. Забравшись в пустой автобус, я свалила все свои вещи на соседнее сиденье, словно для того, чтобы провести опись, и стала разглядывать книгу с рецептами, которая теперь казалась мне еще дороже, но уже не такой чарующей. А еще я обнаружила, что все это время сжимала в руке полотенце, на котором луковые кольца навсегда оставили круглые масляные следы. Не знаю, почему я не вернула полотенце Джоан, когда снова пришла к тебе. Я так и вижу, как она, дожидаясь брата, готовит эти кольца, и все они выходят у нее хрустящими, и ни одно не подгорает. Я помню, какую изысканную жизнь ведет Джоан и как она заботится обо всех, кто с ней живет. А еще помню, как по пути домой смотрела на полотенце со следами луковых колец и как молча сидела с мамой, когда мы наконец-то помирились и пили чай с тостами. Помню, как мне хотелось плакать, помню, как складывала полотенце, чтобы спрятать его в коробке, и как пыталась понять, на что похожи круги: на смеющиеся рожицы, на полную луну, на пузырьки или на четыре нуля, начертанных невидимыми кухонными чернилам – так мне эти круги видятся сейчас. Оказалось, что все совсем не так, как я думала, и тогда в автобусе я была одна с изрисованным нулями полотенцем в руках, пока ты спал в своей комнате, из которой мне пришлось уйти, и вот поэтому мы и расстались.

А где мой зонт, который я потеряла в тот день? Я точно помню, что утром брала его с собой. Если он у тебя, Эд, верни его мне, иначе в дождливые дни я совсем пропаду, хотя сейчас и декабрь, и идет так называемый снег, и ходить с зонтом в снегопад – это просто нелепица. Это как пристегивать ремень, если ты не сидишь в машине, как надевать шлем, когда не едешь на велосипеде, это как пытаться напялить на корову седло – или как там говорится, – это как утверждать, что кофе может быть только черным, это как девственнице заводить себе парня. Так много вещей, которые уже не вернуть.

Тебе, наверное, интересно, почему мы так долго едем. Думаешь, Эл ведет пикап из отцовского магазина до Боливии, чтобы потом просто вернуться домой? Думаешь, я затеяла это письмо ради какой-то поездки, пусть нам и придется постоять в пробках? Ответ прост, Эд: «Леопарди». Я никогда не брала тебя с собой в «Леопарди», мою самую любимую кофейню, лучше которой не найти; я никогда не брала тебя с собой в этот ветшающий итальянский дворец с ярко-красными облезающими стенами, на которых криво развешаны фотографии смуглых мужчин с элегантными прическами – их кудрявые волосы по-модному зализаны – и с радушными улыбками, адресованными любовницам. Кофемашина в «Леопарди» похожа на сияющий замок сумасшедшего ученого: испускающие пар блестящие трубочки сплетаются в железное гнездо, на котором восседает грозный латунный орел, будто бы высматривающий добычу. Чтобы приготовить крошечную чашечку кофе, от которого мир кажется накрененным и мерцающим, такого же черного и насыщенного на вкус кофе, как и три первых фильма Малеро, бариста умело нажимает на все кнопки и рычажки и держит под рукой стопку квадратных белых полотенец. Черт возьми, я обожаю этот кофе. Если я добавлю в него сливки и положу три ложки сахара, орел слетит с кофемашины и раздерет мне горло еще до того, как я успею сделать глоток, но знаешь что, Эд? Когда я, восьмиклассница, впервые оказалась в «Леопарди» вместе с Элом – здесь тогда работал его двоюродный брат, – меня околдовало и заворожило кое-что другое. В кофейне с высокими потолками всегда стоит абсолютная тишина, и задумчивое созерцание может прервать только свист облачков пара или звон мелочи на кассе. В «Леопарди» тебя никто не тронет, и ты можешь шептать, смеяться, читать, спорить и заниматься чем угодно в каком угодно углу. Никто из работников кофейни не станет убирать у тебя со стола, не станет прочищать горло и не скажет тебе ни слова, кроме прего – пожалуйста, – если ты скажешь им спасибо, грацие. Никто не заметит или сделает вид, что не заметил, если ты выпьешь последние капли кофе и, вспомнив о том, что натворил твой бывший, бахнешь чашкой о стол. Никто ничего не скажет, даже если ты расколешь блюдце пополам. Работники «Леопарди» считают, что у людей и так хватает неприятностей. Им бы научить мою маму и вообще всех мам в мире тому, как правильно оставлять людей в покое. Мы с Элом уже подъезжали к твоему дому, а письмо даже не близилось к окончанию, поэтому мы зашли в «Леопарди» и занесли с собой коробку, и никто из работников с идеальными усами и в идеальных фартуках не сказал мне ни слова, что коробка слишком сильно грохнула, когда я поставила ее у соседнего столика, или что я слишком долго сидела в кофейне, дописывая это письмо.

Вот бутылка ликера «Пенсьери». Я никогда не рассказывала тебе о «Леопарди» и никогда не рассказывала о вечере, когда добывала эту бутылку, о которой ты никогда не спрашивал, пока у тебя – ха! – были семейные дела. Есть много вещей, о которых я никогда тебе не рассказывала. Позволь же мне рассказать тебе о некоторых из них.

День уже клонился к вечеру, когда я, напившись с мамой чаю и смыв с себя сувениры из парка Бориса Виана, наконец осталась одна в своей комнате, в которой, казалось, не была уже сто лет: рюкзак с пятницы так и стоял застегнутый, свернутый флажок так и лежал на столе. Обернувшись полотенцем, я немного прибралась, застирала воротник, надеясь, что кофейное пятно отойдет, повесила рубашку на штангу в ванной, включила музыку и тут же выключила, потому что мне хотелось слушать только Хоука Дэвиса, а его записей у меня не было. А потом я сделала то, что мне далось непросто: откинувшись на кровать, я набрала номер Эла и, пока шли гудки, раскрыла книгу «Когда гаснут огни: краткая иллюстрированная история кино».

– Алло?

– «Если и есть фильм, который еще пластичнее, еще изощреннее и еще глубже трогает человеческие сердца своей непримиримо правдивой и нежной историей, – сказала я, – то авторам этого скромного критического издания только предстоит открыть его для себя».

Эл вздохнул, и в трубке послышался треск.

– Привет, Мин.

– «Можно сказать, что выход фильма “Две пары ботинок” остался незамеченным. Более того, сам режиссер приуменьшал значимость картины и даже списывал ее со счетов. Однако с течением времени она постепенно вышла на поверхность – как будто посреди океана возник вулканический остров – и совершенно заслуженно стала важнейшей вехой в истории мирового кинематографа».

– Пожалуйста, скажи, что ты просто читаешь вслух, потому что иначе это слишком даже для тебя.

– Это из книги «Когда гаснут огни: краткая иллюстрированная история кино». Давай посмотрим этот фильм сегодня.

– Что?

– Давай посмотрим «Две пары ботинок». Пожалуйста. Я зайду в «Огни рампы» и найду диск. А тебе останется приготовить попкорн и надеть штаны.

Как-то поздним вечером Эл сказал мне, что когда мы болтаем по телефону, он обычно расхаживает по комнате в одних трусах. Однажды ранним утром, когда Эл был слишком сонным, мы договорились, что я никому об этом не расскажу, но зато смогу беспощадно дразнить его по этому поводу.

– Мин, ты время видела?

– Четыре тридцать.

– Без пятнадцати пять, – сказал Эл. – Суббота. Ты звонишь мне вечером субботы, чтобы договориться о планах на вечер субботы.

– Не будь таким злюкой.

– Мне не нравится, когда ты начинаешь думать, будто мне нечем заняться. Я вообще-то не слоняюсь без дела, пока ты гуляешь со своим парнем.

С Элом такое случается. Он становится раздражительным – это еще одно слово из наших карточек с терминами. Но я умею с этим справляться.

– Эл, сегодня мне нечем заняться. Давай посмотрим фильм или, пожалуйста-пожалуйста, возьми меня с собой туда, куда ты собрался.

– Что там Эд натворил?

– Что?

– Что он с тобой сделал?

Я вспыхнула, припомнив все, что случилось под плакучей ивой. Я никогда не говорила Элу, что частенько общаюсь с ним, завернувшись в полотенце.

– Ничего, просто у него семейные дела.

– Ты говорила, что будешь занята все выходные.

– Эл, пожалуйста. У меня нет никаких планов. Куда бы ты ни пошел, возьми меня с собой. На шоу грузовиков, на переучет в отцовском магазине, на страстное свидание с Кристин Эдельман – куда угодно.

Эл рассмеялся. Ты, наверное, никогда не обращал внимания на Кристин Эдельман: она ходит с нами на литературу и похожа на профессионального рестлера.

– Сегодня я свободен, – сознался Эл. – У меня нет планов, я самый обычный неудачник.