Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 98)
– Чему? Обижаться?
– Если ты считаешь, что следовало бы.
В глубинах сознания поэта зарождалась буря. Постоянная, неизменяющаяся мысль, которой и было сидящее рядом с ним существо, шевелилась, толкалась, брыкалась, как младенец в утробе матери. Или как узник, который пробует на прочность стены своего узилища.
– Ты не пытаешься мне помочь, – сказал Семай.
– Да, – согласился андат. – Не особо.
– А другие понимали своих возлюбленных? Поэты, что были до меня?
– Откуда мне знать? Они любили женщин, женщины любили их. Они использовали женщин, женщины использовали их. Вы, может, и нашли способ держать меня на коротком поводке, но вы всего лишь люди.
Ирония заключалась в том, что из-за незажившей раны Маати проводил в библиотеке больше времени, чем прежде, когда притворялся, будто занят исследованиями. Только теперь не просиживал там с утра до полудня, а приходил в тишине восстановить силы после напряженных поисков Оты.
Пятнадцать дней назад Итани Нойгу покинул стены дворца и бесследно исчез. Четырнадцать дней назад наемный убийца пырнул Маати ножом в живот. И тринадцать дней назад случился пожар в подземной тюрьме.
За этот срок Маати узнал все, что только можно было узнать об Итани Нойгу, посыльном Дома Сиянти, и почти ничего об Оте-кво.
Итани занимался «благородным ремеслом» около восьми лет. Одно время он жил на Восточных островах, зарекомендовал себя обаятельным человеком, и пусть его еще нельзя было назвать мастером, но посыльным он стал весьма высокого уровня.
У Итани были любовницы, одна в Тан-Садаре, другая в Утани, но он порвал с обеими, когда завязал отношения с хозяйкой постоялого двора в Удуне. Все его приятели отказались поверить в то, что Итани – это изгой Ота Мати, который стал ночным кошмаром для всего Мати.
Чего только Маати не испробовал – заходил издалека, задавал вопросы с подвохом, пытался давить, обхаживал, угрожал, – но ни у кого не смог выведать хоть что-то новое об Оте-кво. Никаких намеков на маскировку под другую личность, никаких тайных встреч где бы то ни было с кем бы то ни было.
Ота должен был плести заговоры против отца, против братьев, против родного города, но как Маати ни старался, как ни копал в этом направлении, неизменно находил пустоту.
Все это лишь подтверждало правильность вывода, к которому пришел поэт, истекая кровью на каменных плитах во дворике Мати. Ота не стремился занять трон отца, не убивал Биитру и не нанимал убийцу для Маати.
И все же Ота какое-то время пробыл в городе.
Маати написал даю-кво обо всем, что ему стало известно, о своих догадках и о том, что вызывает определенные вопросы, но ответ пока не пришел и вообще мог прийти через несколько недель. А к этому времени, подозревал Маати, старый хай мог уже умереть. От одной этой мысли поэту становилось тяжело на душе, и библиотека помогала ему хоть как-то отвлечься.
Маати сидел в громоздком кресле и медленно разворачивал свиток левой рукой, а правой сворачивал. Перед глазами сверху вниз двигались написанные на древнем языке Империи строки. Считалось, что авторство принадлежит Дзяйету Хаю, Слуге Памяти, – в те давние времена слово «хай» означало «слуга». Грамматика формальная и устаревшая, этим языком уже никто не пользуется, и разобраться в тексте под силу разве что поэту.
«В андате сосуществуют два вида невозможного, – писал человек, который давным-давно обратился в прах. – Первое – мысли, не поддающиеся пониманию. Пример тому – Время и Разум. Тайны сии настолько глубоки, что даже мудрый способен только догадываться об их устроении. Эти связи станут возможны лишь со временем, когда мы станем лучше понимать этот мир и наше в нем место. По этой причине они пока не представляют для меня интереса. Второй тип связей возникает из мыслей, которые по природе своей не подлежат пленению, какими бы глубокими и всеобъемлющими знаниями мы ни обладали. Пример тому – Неопределенность и Свобода от Рабства. Удерживание Времени и Разума подобно попытке удержать гору в руках. Удерживание Неопределенности подобно попытке удержать на ладони тыльную сторону кисти. Первое вызывает у нас благоговейный трепет, второе возбуждает любопытство».
– Вам ничего не нужно, Маати-кво? – в который раз поинтересовался библиотекарь.
– Спасибо, Баараф-тя, у меня все есть, не беспокойтесь.
Но библиотекарь все равно подступил к поэту. Казалось, у него руки судорогой сводит от желания схватить книги и свитки, которые Маати отобрал для изучения. На его губах застыла улыбка, глаза словно остекленели.
Когда Маати был в особенно плохом настроении, ему хотелось взять один из этих древних манускриптов и сделать вид, будто он собирается его сжечь. Просто чтобы посмотреть, не подломятся ли у Баарафа колени.
– Если вдруг вам…
И тут от входа в библиотеку донесся знакомый голос молодого поэта:
– Маати-тя, вы здесь?
Семай вошел в комнату, привычно поприветствовал библиотекаря непринужденным жестом и плюхнулся в кресло напротив Маати.
Баараф заметно растерялся, ведь с Маати он общался, соблюдая все формальности, а с молодым поэтом чуть ли не приятельствовал. В итоге он нахмурился и предпочел удалиться.
– Если что, прошу его простить, – сказал Семай. – Баараф иногда бывает жутким занудой, но у него доброе сердце.
– Как скажешь, – ответил Маати. (После покушения молодой поэт попросил обращаться к нему на «ты».) – Что тебя сюда занесло? Я думал, сейчас в самом разгаре очередное гулянье в честь свадьбы хайской дочери.
Семай не хотел, чтобы их услышал Баараф, который наверняка притаился где-то за углом, и понизил голос:
– Прибыл посыльный от дая-кво.
Маати сел прямо, в животе кольнуло.
Его письмо не могло быть доставлено так быстро, чтобы успел прийти ответ. Следовательно, это послание отправлено до нападения наемного убийцы, а значит, даю-кво стало о чем-то известно либо он хочет дать новое задание…
Заметив, что Семай как-то странно на него смотрит, Маати перестал строить догадки и уточнил:
– Что-то с печатью?
– Печати нет, – сказал Семай. – И письма тоже. Посыльный говорит, ему поручено передать вам все на словах и с глазу на глаз. Говорит, вести слишком важные, чтобы доверить их бумаге.
– Как-то маловероятно.
– Вы тоже так подумали?
– Где он сейчас?
– Когда узнали, от кого он прибыл, его сразу сопроводили в дом поэта. Я же приказал отвести его во внутренний двор Четвертого дворца. Там стены высокие. И еще велел выставить стражу, чтобы он никуда не делся. Если это очередной наемный убийца…
– Тогда ему, в отличие от первого, придется ответить на наши вопросы, – сказал Маати. – Пойдем.
Когда они направились к выходу, Маати успел заметить, что толстяк Баараф кинулся к оставленным возле кресла книгам и свиткам, как мать к своим чадам после долгой разлуки. И поэт нисколько не сомневался в том, что к его возвращению все эти «сокровища» будут убраны в самые труднодоступные ящики, а некоторые он уже никогда не увидит.
Солнце скатывалось к горным вершинам на западе, на долину опускался ранний вечер. Поэты шли по дорожке из белого гравия к Четвертому дворцу, и Маати был уверен, что со стороны они, в своих коричневых мантиях, выглядят как учитель с учеником. Вот только Семай был поэтом, который удерживал андата, а он, Маати, всего лишь ученым. Шли молча, но Маати чувствовал, как внутри его все туже сплетаются возбуждение и страх.
В просторном зале дворца их встретила служанка. Она приняла почтительную позу и, повинуясь жесту Маати, повела гостей по широкому коридору, а потом вверх по лестнице в галерею, откуда открывался вид во внутренний двор.
Заставив себя дышать глубже, Маати подошел вместе с Семаем к балюстраде и посмотрел вниз.
Двор был небольшим, но очень зеленым. Тонкие виноградные лозы расползлись по стене и частично заняли соседнюю. Обочь низкой и длинной каменной скамьи росли два невысоких клена с аккуратно подстриженными кронами. Это напоминало картину с изображением идеально разбитого сада, и только фигура садовника в плохо скроенных одеждах не очень вписывалась в этот гармоничный пейзаж. Ветви кленов покачивались на ветру, шелест листвы чем-то напоминал тихое журчание воды и сухой шорох страниц старинной книги.
Маати отступил назад, дышать стало труднее, зато все мысли в голове упорядочились и стали ясными.
Значит, вот как это произойдет. Что ж, хорошо.
Семай хмурился и с тревогой поглядывал на Маати-кво.
Маати положил руку ему на плечо:
– Я должен с ним поговорить. Наедине.
– И вы не предполагаете, что он опасен?
– Это не важно. Я в любом случае должен с ним поговорить.
– Маати-кво, прошу, возьмите хотя бы одного стражника. Если поставите его в дальнем углу двора, сможете…
Маати изобразил позу отказа, и в глазах молодого поэта отразилось, как ему показалось, уважение к решению старшего.
«Смотрит так, будто перед ним стоит храбрец, – подумал Маати. – Даже не верится, что я когда-то был так же молод».
– Веди меня туда, – сказал Маати.
Ота сидел в саду, шея и плечи у него занемели от долгой езды верхом. И от страха тоже.
Он вспоминал свои юные годы, проведенные в южных городах.
В предместье Сарайкета, на краю выступающего в море утеса, был большой камень, нависавший над водой. И в прилив тринадцатилетний мальчишка мог встать на этот камень, увидеть под ногами океан и вообразить себя птицей. Там набралась ватага бездомных подростков, которые перебивались попрошайничеством и мелкими случайными работами. Они вечно подбивали друг дружку спрыгнуть с этого утеса.