Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 96)

Один из посыльных обернулся и что-то прокричал в ответ, но Ота не разобрал слов.

Десять дней в пути. Еще шесть до Сетани. Главное – не оказаться там, где его будут искать.

До постоялого двора добрались, когда солнце еще висело в трех с половиной ладонях над верхушками деревьев. Двор был построен в северных традициях: толстые стены, на первом этаже – конюшня и загон для коз, чтобы зимой тепло от скотины помогало согревать дом.

Пока торговцы и стражники спорили, останавливаться здесь или проехать дальше и заночевать на свежем воздухе, Ота осмотрел окна и обошел дом. Киян объяснила ему, по каким приметам можно определить, не в сговоре ли с грабителями хозяин и не готовят ли на кухне из плохих продуктов. Этот постоялый двор она бы наверняка оценила высоко, а значит, и заночевать здесь вполне безопасно.

Когда Ота вернулся к повозкам, его попутчики уже приняли решение остаться. Ота помог завести лошадей в стойла; повозки закатили в огороженный двор.

Старший обозник поторговался с хозяином постоялого двора, как про себя отметил Ота, в результате слегка переплатил.

Ота поднялся на второй этаж, в комнату, где, кроме него, разместили пятерых стражников и трех возчиков, в том числе болтливого старика. Комната была тесная, Ота, памятуя о том, что один из возчиков слишком громко храпит, решил вздремнуть, пока тут тихо, чтобы утром бодро себя чувствовать, и свернулся в углу калачиком.

Проснулся в темноте от громкой барабанной дроби и не менее громких стенаний флейты. Два голоса, мужской и женский, распевали какую-то незатейливую песню.

Ота протер глаза рукавом робы и спустился в общий зал.

Там собрались все его попутчики и еще с полдюжины незнакомых людей. Пахло подогретым вином, жареной бараниной, хвоей и дымом.

Ота сел за грубо сколоченный, обшарпанный стол рядом с возчиком и стал слушать.

Пели хозяин постоялого двора и его жена. Хозяин – пузатый, со сломанным и плохо вправленным носом – лупил по глиняному барабану с кожаной мембраной. Его жена, фигурой похожая на картофелину, с лицом малосимпатичным, да еще и без верхнего клыка во рту, играла на флейте. Какими бы ни были эти люди внешне, их голоса прекрасно сочетались, а взгляды были полны такой теплоты, что слушатели напрочь забывали о любых недостатках.

Ота невольно постукивал пальцами по столу в такт барабану, вспоминая Киян и вечера на ее постоялом дворе, где всегда звучали музыка, увлекательные истории или просто сплетни.

Он попытался представить, чем Киян занята в этот вечер, какая музыка звучит в теплом южном воздухе, сплетаясь с мягким журчанием реки.

Умолкла последняя нота, и все сидящие за столом принялись энергично хлопать и громкими криками выражать одобрение. Ота подошел к хозяину – тот оказался ниже ростом, чем выглядел издали, – и пожал ему руку. Хозяин широко заулыбался и даже зарделся, когда Ота искренне похвалил его пение и игру на барабане.

– Мы тут уже столько лет поем-играем, да и чем еще заняться, когда дни такие короткие, – объяснил хозяин. – Но по сравнению с зимним хором Мати мы – не артисты, а уличные побирушки.

Ота улыбнулся и пожалел, что никогда не слышал песен в исполнении зимнего хора… И тут услышал, как кто-то в разговоре упомянул его имя.

– Итани Нойгу – так он себя называл, – сказал один из торговцев собеседникам. – Притворялся курьером Дома Сиянти.

– А я, кажется, с ним сталкивался, – сказал мужчина, которого Ота видел впервые в жизни. – Он мне сразу показался каким-то не таким.

– Похоже, я что-то пропустил, – сказал Ота с одной из своих самых обаятельных улыбок и вновь устроился за столом. – Никто не слышал, что там за история с животом поэта?

Торговец, которого он перебил, нахмурился, но, когда Ота жестом попросил хозяйку принести вина на всех, продолжил с явным удовольствием делиться слухами.

На Маати Ваупатая напали. Никто не сомневается, что за этим покушением стоит выскочка Ота. Наиболее распространенная версия – он выдавал себя за посыльного. Но есть и те, кто утверждает, будто Выскочка пробрался во дворец то ли в одежде слуги, то ли под видом продавца мяса. Само собой, хай разослал гонцов по всем зимним городам с приказом для всех посыльных и распорядителей Дома Сиянти: Выскочку задержать и отправить под суд. В особенности это касается Амиита Фосса, который был распорядителем Выскочки в Удуне. Пока еще не выяснено, сознательно ли Сиянти поддерживали Оту Мати, но, если так, на севере с ними больше никто торговать не станет. А если и нет, то все равно их Дом потерпит убытки.

– И все уверены, что именно он пытался убить поэта? – спросил Ота, используя свое мастерство посыльного, чтобы скрыть нарастающее в душе отчаяние и отвращение.

– Похоже, они водили дружбу в Сарайкете, этот поэт и Выскочка. Как раз перед падением города.

Все за столом задумались, что бы это могло означать.

Не исключено, что Ота Мати был как-то причастен к смерти Хешая, сарайкетского поэта. Кто знает, до какой еще гнусности может опуститься шестой сын хая Мати?

Для людей, заночевавших на постоялом дворе, это была страшилка из тех, что помогают скоротать вечер в дороге. Привычное развлечение.

Ота вспомнил старого поэта с широким лягушачьим ртом, вспомнил его доброту, его слабость и силу. Вспомнил и о том, какое уважение и одновременно жалость он испытывал, убивая поэта многие годы назад. Тогда все так сложно переплелось… А теперь об этом говорят запросто, попивая горячее вино, как будто способны хоть что-то понять и хоть в чем-то разобраться.

– Еще ходят слухи о какой-то женщине. Говорят, у него была любовница в Удуне.

– Он же был посыльным, наверняка обзавелся подружками в доброй половине городов Хайема.

– Нет, – покачал головой захмелевший торговец, – нет, тут можно даже не сомневаться. Люди из Дома Сиянти все как один говорят, что он завел любовницу в Удуне, а насчет других даже не думал. Говорят, любил ее больше жизни. А она взяла и ушла к другому. Вот он и обозлился. Любовь, она как молоко – скисает, попьешь, и… худо делается.

– Гости дорогие, – обратилась хозяйка зычным голосом, который мог пресечь любой разговор, – уже поздно, а мне тут еще прибираться. Так что прошу, идите-ка спать. А с утра пораньше я накормлю всех свежим хлебом с медом.

Постояльцы допили вино, пригоршнями доели сушеную вишню и крошки свежего сыра и разошлись по своим комнатам.

Ота спустился по внутренней лестнице в соседствующую с хлевом для коз конюшню, а уже оттуда вышел через боковую дверь в темный двор. Тело ломило так, будто он пробежал большую дистанцию.

Киян. Киян и ее постоялый двор, который она унаследовала от отца. Старик Мани.

Это из-за Оты на них натравили цепных псов. Конечно, он не желал им зла, но кто станет думать об этом, когда их найдут его братья? Во всем, что случится с близкими ему людьми, виноват будет только он один.

Ота отыскал взглядом высокое дерево, сел и, прислонившись к стволу, стал смотреть на звезды над горизонтом.

Холодный воздух не давал расслабиться, зима с этих земель не уходила – чуть ослабевала, давая отметиться лету, но никогда не исчезала совсем.

Написать Киян? Предупредить? Но письмо не успеет. Обратная дорога в Мати – это десять дней пешим ходом, до Сетани еще шесть, а братья уже отправили своих людей на юг.

Можно обратиться к Амииту Фоссу, упросить старого распорядителя взять Киян под защиту. Но и это послание опоздает.

От бессилия скрутило кишки, отчаяние было таким сильным, что не могло найти выхода в слезах. Женщина, которую он любит больше жизни, погибнет только потому что он – это он.

Ота вспомнил себя мальчишку. Вспомнил, как уходил из школы по заснеженным Западным землям. Вспомнил, как боялся и как закипал от злости на поэтов, жестоко обращавшихся с маленькими учениками, на родителей, выславших из дома своих сыновей, и вообще на весь мир, который был так несправедлив к этим детям.

Самонадеянный, заносчивый глупец. Юный и одинокий.

Следовало принять предложение дая-кво и стать поэтом. Он мог бы пленить андата, а в случае неудачи заплатить за попытку собственной жизнью. И тогда Киян не встретила бы его, а значит, сейчас ей бы ничто не угрожало.

Расплата неминуема, но ты пока не отдал свою цену, и у тебя еще есть время.

Эта мысль была настолько ясной, будто чей-то голос четко озвучил ее в голове.

До Мати десять дней пешком, но верхом можно добраться и за четыре с половиной. Если он привлечет все внимание к Мати, у Киян появится шанс избежать последствий содеянного им. Да и кто станет ее преследовать, если охота на него закончится?

Он хоть сейчас может увести лошадь из конюшни. В конце концов, если все считают его выскочкой, отравителем и обозленным брошенным любовником, почему бы не стать еще и конокрадом?

Ота прикрыл глаза, из груди вырвался лающий смех.

«Ты всего в жизни добился своими уходами».

Это сказала женщина, с которой он был настолько близок, что готовился связать с ней жизнь, хотя и не любил ее, а она не любила его.

«Что ж, Мадж, возможно, в этот раз я проиграю».

Пламя ночной свечи опустилось ниже средней метки. За окном пели сверчки. В какой-то момент вечера тонкий сетчатый полог над кроватью был сорван, и без него комната стала словно выставлена напоказ.

Семай ощущал присутствие андата где-то на задворках разума, но по-настоящему его осознавать просто не было сил. Он пребывал на верху блаженства и не хотел ни о чем думать. Все потом… Концентрация внимания и твердость духа никуда не денутся.