Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 85)

– Хочешь сказать, что старый Баараф настолько глуп, что не в состоянии увидеть картинку, которую рисуют прямо у него перед носом? Ошибаешься. Я знаю эту библиотеку лучше любого из ныне живущих. Я разработал собственную систему расстановки книг по полкам. Я прочел уйму текстов и выявил прорву связей между ними. И если говорю, что он болтается тут, как залетевшая в окно пушинка на сквозняке, значит так оно и есть.

Семай и хотел бы удивиться, да не смог. Исследования в библиотеке – лишь предлог, дай-кво послал Маати Ваупатая расследовать гибель Биитры Мати. Это ясно. Неясно только, почему он решился на такой шаг.

Когда запускается процесс престолонаследия, поэты не принимают ничью сторону. Они поддерживают отношения с тем из хайских сыновей, кто сумел выжить. А порой умеряют его амбиции. Хайем управляет городом, принимает почести, вершит правосудие. Поэты удерживают города от войн, способствуют развитию отраслей, благодаря чему в Хайем всегда рекой текли богатства с Западных земель, из Гальта, Банты и с Восточных островов.

Но произошло – или происходит – нечто такое, что привлекло внимание дая-кво.

И Маати Ваупатай странный какой-то поэт. У него нет должности, он не наставник и не ученик. И староват для того, чтобы попытаться пленить андата. С какой стороны ни посмотри, он неудачник. На взгляд Семая, единственное, что выделяет Маати из всех остальных поэтов, – это то обстоятельство, что он находился в Сарайкете, когда погиб тамошний поэт и получил свободу андат.

Семай вспомнил глаза Маати, вспомнил, какая тьма таится в их глубине, и ему стало тревожно.

– Не понимаю, в чем прок от такой грамматики, – сказал Баараф. – Далани Тойгу писал лучше и при этом не так пространно.

Оказалось, что Баараф уже давно сменил тему разговора и даже что-то пытался доказать, только Семай слишком отвлекся. Впрочем, библиотекарь в затеянной им дискуссии прекрасно обходился и без противника.

– Пожалуй, ты прав, – согласился непонятно с чем поэт. – Под таким углом я этот вопрос не рассматривал.

Обычная улыбочка андата чуть расширилась.

– А следовало бы. Грамматика, перевод, умение выразить мысль – это все ремесло поэтов. И если я разбираюсь в нем лучше тебя или твоего Маати, это дурной знак для всего мира. Запомни это, Семай-кя, а еще лучше – запиши мои слова. Именно невежество доведет хайем до погибели.

– Обязательно запишу, – заверил библиотекаря Семай. – Вот сейчас пойду к себе и первым же делом запишу. А потом с удовольствием лягу спать.

– Так рано?

– Ночная свеча прогорела ниже средней отметки, – сказал в свое оправдание Семай.

– Ладно, ступай ложись. А вот я в твоем возрасте ночами не спал ради таких вот интересных разговоров. Но что поделать, видно, поколения вырождаются…

Семай принял позу прощания, Баараф ответил тем же.

– Ты приходи завтра, – сказал напоследок библиотекарь. – Я перевел несколько стихотворений времен Империи, может, они тебя заинтересуют.

Снаружи заметно похолодало, дорожки и улицы освещались редкими фонарями. Семай вынул руки из рукавов и обнял себя за бока. При свете луны его выдохи превращались в голубоватые облачка, а от слабого запаха сосновой смолы воздух казался еще холоднее.

– Баараф не очень-то высокого мнения о нашем госте, – заметил вслух Семай. – Я думал, он обрадуется, что Маати не проявляет интереса к его книгам, сначала ведь сам искал способ от него избавиться.

Когда Размягченный Камень заговорил, нечему было превращаться в облачка.

– Он как та девица, что бережет свою честь, пока не выясняется, что на нее никто не покушается.

Семай рассмеялся:

– Прямо в точку.

Андат принял позу благодарности за похвалу и сказал:

– Ты намерен что-нибудь предпринять?

– Я намерен понаблюдать, – сказал Семай. – А если понадобится предпринять, буду наготове.

Они свернули на мощеную дорогу, что вела к дому поэта. Высаженные вдоль дороги дубы с искусно сформированными кронами тихо шуршали на ветру, новые весенние листья терлись друг о друга, словно тысяча крохотных ладошек.

Семай пожалел, что не прихватил у Бараафа свечу в дорогу, и, дав волю воображению, представил, что в тени деревьев стоит и пристально смотрит на него своими темными глазами загадочный поэт Маати Ваупатай.

– Ты его боишься, – сказал андат.

Семай не ответил.

В тени деревьев действительно появилась какая-то фигура. Поэт остановился и вдел руки в рукава. Андат тоже остановился. До дому было совсем близко – Семай видел свет оставленного на пороге фонаря.

Сердце забилось чаще – он вспомнил историю об убитом в далеком городе поэте. И тут фигура вышла из тени и встала на его пути. Сердце все так же учащенно колотилось в груди, но теперь уже не от страха.

Она по-прежнему была в скрывающей только половину лица маске. В тех же черно-белых одеждах. Семай даже на фоне шороха листвы слышал, как шуршат дорогие ткани.

Поэт шагнул вперед и принял позу приветствия.

– Идаан… Чем могу… Не ожидал тебя здесь увидеть… То есть… Плохое начало, да?

– Попробуй еще раз, – сказала она.

– Идаан.

– Семай.

Она шагнула к нему. Теперь он видел румянец на ее щеках. Уловил слабые ореховые нотки перегнанного вина в ее дыхании.

Когда она заговорила, слова звучали отчетливо и резко:

– Я видела, что ты сделал с Адрой. В камне остался след от его каблука.

– Я тебя обидел?

– Меня – нет. Он ничего не понял, я промолчала.

Семай смутно осознал или на физическом уровне почувствовал, что Размягченный Камень удаляется, как будто выполняя его не высказанное вслух пожелание.

Теперь они с Идаан стояли на дорожке одни.

– Нелегко тебе, да? – спросила Идаан. – Состоишь при дворе, но не придворный. Самый почитаемый в городе человек, но все равно чужак.

– Я справлюсь. Ты пила.

– Да, пила, но я знаю, кто я и где я. И знаю, что делаю.

– И что же ты делаешь, Идаан-кя?

– Поэты не могут жениться, верно?

– Верно, не могут. В нашей жизни редко есть место семье.

– А возлюбленные у поэтов бывают?

Дыхание у Семая участилось, и он усилием воли заставил себя дышать спокойнее. Где-то в его сознании промелькнула мысль, что все это довольно забавно. Но мысль принадлежала не ему.

– Да, у поэтов бывают возлюбленные, – ответил он.

Идаан шагнула к нему. Она его не коснулась и не промолвила ни слова.

Ушел холод, ушла темнота. Все чувства стали яркими и чистыми, как полуденный воздух, ум – сосредоточенным, как в тот день, когда Семай подчинил себе андата.

Идаан взяла его руку, медленно провела ее между складок своих одежд и прижала к груди.

– Идаан-кя… у тебя есть возлюбленный. Адра…

– Хочешь, чтобы я провела ночь у тебя?

– Да, Идаан, хочу.

– И я тоже этого хочу.

Семай был не в силах думать ни о чем. Его кожу словно ласкало невидимое ночью солнце. Какой-то не поддающийся определению звук в ушах оградил поэта от всего остального мира, оставив только то, что он чувствовал, прикасаясь ладонью к покрывшейся мурашками прохладной коже.

– Я не понимаю, зачем ты это делаешь, – сказал он.

Губы Идаан чуть приоткрылись, она отстранилась от Семая всего на каких-то полдюйма. Его ладонь прижималась к ее груди, он не отрываясь смотрел ей в глаза. Поэта пронзил страх – вот сейчас она сделает шаг назад, и его пальцы запомнят только этот момент, и возможность будет упущена.

Идаан все поняла по его лицу, наверняка поняла, потому что улыбнулась и спокойно, ничуть не сомневаясь в себе, спросила: