Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 84)

Семай не стал отвечать и вышел из тени на свет.

Свирель снова заиграла в тот самый момент, когда поэт оказался рядом с Идаан.

Он слегка коснулся ее плеча, она обернулась. Ее лицо выразило сначала недовольство, потом удивление, а потом, как ему показалось, искреннюю радость.

– Идаан-тя, – подчеркнутая вежливость обращения лишь указывала на его желание использовать вместо «тя» более интимное «кя», – я уже решил, что ты не придешь.

– А я и не хотела, – ответила она. – Не думала, что увижу тебя здесь.

Барабаны подхватили заданный свирелью ритм, начался новый танец.

Семай протянул руку, и через пару мгновений, которые, как ему казалось, тянулись целую вечность, Идаан положила на нее свою ладонь.

Музыка зазвучала громче. Семай закружил Идаан, потом она закружила его. Полная жизни мелодия увлекала за собой, ее ритм ускорялся, как биение молодых сердец.

Люди вокруг улыбались, но не поэту.

Идаан смеялась, он смеялся вместе с ней.

Казалось, каменные плиты под ногами эхом отражают зажигательную мелодию и посылают ее прямо в звездное небо.

Двое сходились и расходились в танце, а когда после очередного разворота снова оказались лицом к лицу, Семай увидел на щеках Идаан румянец и почувствовал, что краснеет сам. А потом мелодия снова закружила и развела их в стороны.

В разгар танца кто-то взял Семая сзади за локоть и уверенно вложил ему в руки что-то твердое.

Мужской голос властно прошептал в ухо поэту:

– Подержи пока.

Семай растерялся и сбился с шага. Момент был упущен.

Теперь он стоял один в толпе танцующих с пустой пиалой в руках, влажной внутри от вина. А Адра Вауенги занял его место и повел Идаан Мати через все перемены в танце.

Пара удалялась от Семая, а он стоял и чувствовал, что румянец на щеках разгорается.

Наконец поэт развернулся, пробрался через толпу танцующих и на выходе из павильона отдал пиалу слуге.

– Он ее любовник, – сказал андат. – Все об этом знают.

– Я – нет.

– Я тебе сказал, теперь знаешь.

– Ты много чего мне говоришь, это не значит, что я должен со всем соглашаться.

– Того, о чем ты думаешь, – сказал Размягченный Камень, – делать не стоит.

Семай снизу вверх посмотрел в спокойные серые глаза и, хотя понимал, что андат прав, невольно вскинул подбородок.

Как это глупо и даже мелко.

К тому же Адра Вауенги не так уж не прав. Если подумать, легкое унижение, которому он подверг поэта, совсем небольшая плата за открытый флирт с его возлюбленной.

И все же…

Андат медленно кивнул и повернулся к танцующим в павильоне. Найти в толпе Идаан с Адрой было несложно. Издали Семай не мог хорошо их разглядеть, но показалось, что Идаан хмурится, и это было приятно. Впрочем, в тот момент его эмоции не имели значения, он сосредоточил все внимание на Адре, особенно на его ногах. Тот двигался в такт барабанам, а Идаан танцевала, следуя мелодии флейты.

Семай как будто раздвоился – он осознавал и свое физическое тело, и начинающуюся где-то в глубине разума бурю. А потом на мгновение стал одним целым, существом с двумя телами и непрекращающейся борьбой в душе. И когда Адра перенес вес тела на одну ногу, Семай сделал свой ход. Каменная плита поддалась и вдруг стала мягкой, как глина. Адра потерял равновесие, шлепнулся на задницу, да так и остался сидеть с широко раскинутыми ногами.

Еще через пару мгновений каменная плита вновь обрела твердость, и Семай позволил своему сознанию вернуться в обычное состояние.

Буря в его сознании – Размягченный Камень – была очень ощутимой, как опухшая плоть вокруг проделанной колючкой глубокой царапины. Но Семай знал: она утихнет. Любые царапины заживают.

– Лучше бы нам уйти, – сказал Семай, – пока я не выкинул еще какой-нибудь фокус.

Андат ничего на это не ответил, и Семай первым направился в сторону погруженных в темноту садов.

Музыка постепенно стихла, вдали от печей и разгоряченных плясунов воздух стал заметно прохладнее, зато звезды светили ярче, и на их фоне посеребренная лишь по краю луна напоминала черный отпечаток пальца.

Семай с андатом прошли мимо храма, потом мимо расчетного дома и бани, а после миновали Великую башню. Здесь Размягченный Камень свернул на боковую дорожку. Семай за ним не пошел.

Андат остановился и, приняв позу вопроса, спросил:

– Ты разве не туда направляешься?

Семай подумал немного и улыбнулся:

– Пожалуй, туда.

И он пошел за плененным им духом по извилистой дорожке к широким истертым ступеням, которые поднимались к парадному входу в библиотеку.

Массивные каменные двери были заперты изнутри, но Семая это не остановило, он спустился с крыльца и двинулся по узкой гравийной дорожке вдоль стен библиотеки.

Половина ночи уже прошла, но окна в комнатах Баарафа светились так ярко, что сразу стало понятно: библиотекарь бодрствует и запалил не только ночную свечу.

Семай потряс за плечо дремавшего у двери в покои библиотекаря старого раба, тот проснулся, сходил к хозяину и, вернувшись, сопроводил гостей в дом.

В кабинете пахло прокисшим вином и смолой сандалового дерева, которую Баараф жег у себя в жаровне. Столы и диваны были завалены книгами и свитками, а практически на всех разбросанных подушках красовались чернильные пятна.

Баараф, в темно-красном, плотном, как гобелен, халате, встал из-за своего рабочего стола и принял позу приветствия. Медный нашейный знак библиотекаря валялся на полу возле его ног.

– Семай-тя, чему я обязан такой честью?

Поэт нахмурился:

– Ты что, зол на меня?

– Ну что вы, о великий поэт. С чего бы какому-то презренному книжному червю злиться на такую высокопоставленную особу?

– Боги, – вздохнул Семай, сгребая кучу бумаг с широкого кресла. – Я не знаю с чего, Баараф-кя. Ты мне скажи.

– Кя? О великий поэт, ты говоришь так, будто мы на короткой ноге. Но тебе негоже водить дружбу с такой мелкой сошкой, как я.

– Ты прав, – сказал, усаживаясь в кресло Семай. – Я хотел к тебе подольститься. Не вышло, да?

– Лучше бы вина принес, – буркнул низкорослый толстяк и тоже сел. Притворная вежливость уступила место обиде. – И пришел бы в час, когда у нормальных людей принято обсуждать дела. Чего шатаешься посреди ночи, как очумелый заяц?

– В павильоне устроили вечеринку, вот, возвращался домой и увидел, что у тебя горит свет.

Баараф не то фыркнул, не то кашлянул.

Размягченный Камень с задумчивым видом разглядывал мраморные стены, совсем как дровосек, прикидывающий, как лучше повалить дерево.

Семай хмуро глянул на андата, тот ответил жестом более красноречивым, чем любая поза: «не сваливай все на меня, он твой друг, а не мой».

– Хотел спросить, как дела у Маати Ваупатая, – сказал Семай.

– Ну наконец хоть кто-то проявил интерес к этому никчемному идиоту. Иная корова и то смышленее его, точно тебе говорю.

– Значит, пока никаких успехов?

– А мне откуда знать? Он тут уже которую неделю. Да только поработает до полудня и убегает обедать со всякими придворными, с торговцами из разных домов якшается, шляется по предместьям. На месте дая-кво я бы отозвал его и запряг в плуг, пускай землю пашет. Я едал кур поумнее всех этих ученых.

– Коровы, куры… Тебя послушать, так он не поэт, а целый скотный двор, – заметил Семай, хотя его мысли были заняты совсем другим. – А что он изучает по утрам, пока сидит у тебя в библиотеке?

– Ничего конкретного. Читает, что под руку подвернется, а на другой день приходит и берет книгу, которая с первой вообще никак не связана. Я не сказал ему про личные архивы хая, а он не удосужился спросить, существуют ли они вообще. Знаешь, я ведь поначалу был уверен, что он явился с намерением порыться в этих архивах. А теперь, как посмотрю, его и библиотека не очень-то интересует.

– Возможно, он выбирает книги по какой-то системе. Возможно, через все эти книги красной нитью проходит одна главная мысль…