Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 77)

– Я прибыл к вам, чтобы изыскать в богатейшей библиотеке Мати редкие манускрипты. Все утро я буду заниматься этой работой, а после полудня и вечером – знакомиться с городом. Думаю… думаю, если Ота-кво в Мати, отыскать его не составит большого труда.

Тонкие серые губы хая скривились в снисходительной улыбке. Маати показалось, что старику его немного жаль. Он снова почувствовал, что краснеет, но сумел сохранить невозмутимое выражение лица. Поэт понимал, как выглядит в глазах хая, и не мог позволить себе дрогнуть или отвести взгляд и тем подтвердить худшие подозрения старика.

– Такой вере в себя можно только позавидовать, – заметил хай. – Ты впервые в моем городе. Ты не видел его улицы, ничего не знаешь о подземных тоннелях, возможно, лишь отчасти знаком с его историей – и при этом заявляешь, что легко найдешь моего потерянного сына.

– Вернее будет сказать, высочайший, что я постараюсь сделать так, чтобы ваш сын смог легко найти меня.

Маати по опыту знал, что склонен приписывать людям страхи и ожидания, которых они на самом деле не испытывают, но сейчас показалось, что старик посмотрел на него с одобрением.

– Обо всем будешь докладывать мне лично, – сказал хай Мати. – Когда найдешь его, первым делом явишься ко мне, а уж я сам напишу даю-кво.

– Сделаю все, как прикажет высочайший.

Поэт солгал – он уже обещал верность даю-кво. Но в этот момент не видел смысла объяснять значение своих слов.

На этом аудиенция подошла к концу.

Разговор, похоже, утомил хая не меньше, чем долгое путешествие – Маати.

Служанка отвела поэта в выделенные для него покои.

Когда Маати закрыл дверь, уже наступил поздний вечер. Наконец-то он впервые за несколько недель остался наедине с собой. Путь от селения дая-кво тянулся не полсезона, как путь от Сарайкета, но все же был долог, и поэт устал от вынужденного общения с чужими людьми.

В очаге горел огонь, на лакированном столе дожидался чай с приправленными медом и миндалем лепешками. Маати опустился в кресло, вытянул ноги и закрыл глаза. Окружающая обстановка казалась далекой от реальности, да и то, что поэту, не оправдавшему возложенные на него надежды, вдруг поручили такое важное дело, тоже выглядело очень и очень странно.

Дай-кво перестал или почти перестал доверять Маати после того, как тот потерпел неудачу в Сарайкете, да еще и отказался бросить Лиат, девушку, которая прежде любила Оту, но потеряла его и покинула родной город, чтобы быть вместе с Маати, и тогда же выяснилось, что она носит под сердцем ребенка.

Если бы между этими двумя событиями был хоть какой-то временной зазор, все могло бы сложиться иначе. Но один скандал вслед за другим – это оказалось слишком. Во всяком случае, так для себя объяснял случившееся Маати. Он хотел верить именно в такую последовательность событий.

Тихий стук в дверь отвлек его от горьких воспоминаний.

Поэт расправил одежды, провел рукой по волосам и сказал:

– Входите.

Раздвижная дверь плавно отъехала в сторону, в комнату вошел мужчина лет двадцати, в коричневых одеждах поэта, и принял позу приветствия.

Маати ответил тем же и присмотрелся к Семаю Тяну, поэту Мати.

Широкие плечи, открытое лицо.

«Вот каким я должен был стать», – подумал Маати.

Одаренный мальчик с ранних лет, пока его ум еще был достаточно пластичным, чтобы обрести правильную форму, обучался у опытного мастера. А когда пришло время, он ради своего города взял на себя тяжелую ношу поэта.

Именно так и должен был поступить Маати.

– Я только что узнал о вашем прибытии, – сказал Семай. – Заранее оставил распоряжение на главной дороге, но, очевидно, меня здесь не шибко почитают – только делают вид.

Молодой поэт держался непринужденно и улыбался так, будто участвовал в игре. По виду и не скажешь, что к этому человеку с безусловным почтением относились все в Мати, да и во всем мире. Он обладал силой, способной размягчать камень. Такова была основополагающая идея, которой Манат Дору несколько поколений назад придал форму человека.

Этот широколицый симпатичный юноша мог разрушить любой мост и сровнять с землей любую гору. Мог превратить великие башни Мати в реку камней, быструю и густую, как ртуть, которая бы по одному его повелению повергла город в руины.

А он посмеивается над тем, что его приказ был проигнорирован, как будто он – младший писец заурядного портового распорядителя.

Маати не мог понять, поэт притворяется или он действительно такой наивный.

– Хай оставил подробные распоряжения, – сказал он.

– Ну и ладно, теперь уж ничего не поделаешь. Надеюсь, вам отвели хорошие апартаменты. Все ли устраивает?

– Не знаю, я еще не осмотрелся. Думаю, какое-то время придется привыкать к сидению на том, что не двигается. Стоит закрыть глаза, и снова будто трясусь в повозке.

Юный поэт рассмеялся, и этот смех был теплый, как летнее солнце. Маати слабо улыбнулся и тотчас мысленно попенял себе за невежливость.

Семай уселся, скрестив ноги, на подушку возле очага.

– Утром мы приступим к работе, но прежде я хочу с вами поговорить, – сказал он. – Человек, который отвечает за сохранность библиотеки… Он хороший, но слишком уж ревностно относится к своим обязанностям. Похоже, считает их исполнение своим долгом перед грядущими поколениями.

– Совсем как поэт, – произнес Маати.

Семай улыбнулся:

– Пожалуй что так, только поэт из него вышел бы ужасный. Его распирает гордость, а ведь ему всего лишь вручили ключи от дома с полками, заваленными книгами и рукописями, причем написанными на языках, понятных лишь полудюжине человек во всем городе. Если бы ему доверили что-то по-настоящему важное, он бы точно лопнул, как опившийся крови клещ. В общем, я подумал, что для всех будет проще, если первые несколько дней я буду сопровождать вас в библиотеку. А потом Баараф привыкнет и все пойдет как по маслу.

Маати принял позу, которая выражала благодарность и одновременно отказ.

– Нет никакой надобности отвлекать вас от дел. Я полагаю, одного распоряжения хая достаточно.

– Маати-кво, я ведь хочу помочь не только поэту, но и библиотекарю, – сказал Семай. Почтительное «кво» удивило Маати, но молодой поэт этого как будто не заметил. – Баараф мой друг, а друзей порой надо защищать от них самих. Так ведь?

Маати принял позу согласия и посмотрел на огонь в очаге.

Что правда, то правда, иногда люди становятся своими худшими врагами.

Маати припомнил последнюю встречу с Отой-кво. В ту ночь он признался старому другу, что они с Лиат сблизились и чувства их взаимны. Глаза Оты стали холодными и пустыми. Вскоре после этого погиб Хешай-кво, поэт Сарайкета, и Маати с Лиат покинули город, так и не увидевшись с Отой-кво.

С тех пор Маати преследовали эти темные глаза. Сколько же гнева скопилось в душе учителя за все эти годы? Гнев Оты мог перерасти в ненависть, а Маати прибыл сюда, чтобы выследить этого человека и разоблачить.

Огонь плясал на углях, превращая черное в серое, а твердое в рыхлое.

Маати понял, что молодой поэт все это время продолжал что-то говорить, и принял позу извинения:

– Простите, я задумался. Что вы сказали?

– Я предложил зайти за вами, когда рассветет, – ответил Семай. – Могу показать, где в городе лучшие чайные и где продают самую вкусную яичницу с рисом. А потом возьмем приступом библиотеку, согласны?

– Да. И спасибо за столь щедрое предложение. А сейчас не обессудьте – мне бы хотелось побыстрее распаковать вещи и немного отдохнуть.

Семай аж подскочил на месте, затем принял покаянную позу. Очевидно, ему и в голову не приходило, что его визит не вполне уместен. Маати только рукой махнул, и они вежливо распрощались.

Когда дверь за юным поэтом закрылась, Маати тяжело вздохнул и встал.

Багаж его был скромным: теплая одежда, специально купленная для поездки на север; несколько книг, включая написанный его покойным учителем томик в кожаном переплете, который он прихватил с собой из Сарайкета; и пакет с письмами от Лиат, полученными несколько лет назад.

Накопленные за всю жизнь воспоминания умещались в двух сумках, которые Маати при надобности легко мог нести сам, просто закинув за спину. Маловато – не то слово.

Маати допил чай с лепешками, подошел к окну и отодвинул тонкие, как бумага, ставни.

Закат еще окрашивал западный край неба в темно-фиолетовый цвет, в городе мерцали огоньки факелов и фонарей, а на юге, в кузнечном квартале, искрились и полыхали, точно пожар в подлеске, печи кузнецов.

На фоне звездного неба возвышались черные башни Мати, на самом верху светились окна – там в разреженном воздухе даже в поздний час еще вершились какие-то дела.

Маати полной грудью вдохнул студеный воздух.

Все эти незнакомые улицы, высоченные башни, сеть тоннелей под городом, которые, как он слышал, называют зимними дорогами…

И где-то там, в этом лабиринте, скрывается и замышляет очередное убийство его старый друг и учитель.

Маати дал волю воображению и представил такую сцену.

Перед ним в темноте с ножом в руке возникает Ота-кво. Взгляд у него суровый, голос сиплый от ненависти.

Маати зовет на помощь и наблюдает за тем, как стражники хватают Оту…

Вступает в драку, и все заканчивается кровью…

Он подставляет грудь под заслуженный удар ножа…