Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 79)

– О других ничего не слышала? О Кайине и Данате?

– Ничего. Они исчезли. Укрылись где-то и носа не кажут.

– А шестой сын? Ота?

Идаан отстранилась от Адры и, расправляя рукава, ответила:

– Ота – легенда, которой утхайемцы украшают сюжеты песен. Не думаю, что он еще жив. А если и жив, то у него хватает ума остаться в стороне.

– Ты в этом уверена?

– Конечно нет. Но какой еще вариант я могу тебе предложить?

На этом разговор исчерпал себя, и Адра проводил Идаан через сады Второго дворца до самой улицы. Она направилась в свои покои и сразу послала за мальчиком-рабом, чтобы тот освежил ее макияж.

Солнце еще не прошло по небосклону путь, равный ширине двух ладоней, а Идаан уже снова шагала по дворцовым коридорам. Ее макияж был безупречным, а лицо бесстрастным, как актерская маска. Почтительные позы слуг и формальные приветствия утхайемцев отгоняли тревожные мысли.

Она Идаан Мати, дочь хая и – хотя об этом пока никто не знает – жена того, кто займет его место.

Идаан шла с прямой спиной, уже одной осанкой демонстрируя непоколебимую уверенность в себе, и, судя по реакции тех, кто встречался на пути, у нее это превосходно получалось. А раз получалось, значит так оно и было. А печаль и тьма у нее в душе не были видны никому, а значит, не были настоящими.

Когда она вошла в зал аудиенций, отец молча изобразил приветствие. Вид у него был нездоровый: кожа серая, губы поджаты из-за постоянных болей в желудке.

Обшитые деревянными панелями стены сияли в лучах узорных фонарей из кованого железа и серебра, а на полу рядами были разложены мягчайшие подушки.

Рассевшиеся на подушках мужчины – да, исключительно мужчины – выражали свое почтение глубокими поклонами.

Отец жестом велел дочери приблизиться, она опустилась рядом с ним на колени.

– Хочу познакомить тебя с нашим гостем. – Хай указал на нескладного мужчину в коричневых одеждах поэта. – Маати Ваупатай. Его к нам прислал дай-кво. Он будет заниматься исследованиями в нашей библиотеке.

От страха у Идаан во рту появился кисловатый железистый привкус, но она изобразила приветствие и притворно улыбнулась, будто ничего особенного не услышала. А сама лихорадочно гадала, как дай-кво мог узнать о ней, об Адре и о гальтах.

Поэт ответил формальной позой благодарности, и Идаан воспользовалась моментом, чтобы получше его рассмотреть. Телосложение вялое, как у большинства ученых, лицо округлое, кожа бледная, точно тесто, но в глазах – тьма, не зависящая от их цвета или освещения в зале аудиенций. Идаан нутром чувствовала, что этот человек может быть опасен.

– Исследования в библиотеке? – переспросила она. – Какая скука. В нашем городе есть места поинтереснее комнат с бесконечными полками, заваленными старыми книгами и рукописями.

– Мы, ученые, подвержены страстям, которые сложно понять людям, – ответил поэт. – Но я никогда прежде не бывал в зимних городах – надеюсь, что работа в библиотеке не отнимет все мое время.

Дай-кво и гальты определенно стремятся к одной цели. Должна быть причина, по которой они хотят изучить содержимое библиотеки Мати.

– И как вам наш город, Маати-тя? – спросила Идаан. – Кроме библиотеки.

– Мне говорили, что он прекрасен, и это чистая правда, – ответил поэт.

– Маати прибыл к нам всего лишь пару дней назад, – сказал отец. – Раньше я бы поручил твоим братьям познакомить высокого гостя с нашим городом, но теперь предоставляю тебе познакомить его с твоими друзьями.

– Почту за честь, – произнесла Идаан, прикидывая, где на этом пути ее может ждать подготовленная западня. – Завтра вечером можем устроить чаепитие в зимних садах. Не сомневаюсь, многие будут рады к нам присоединиться.

– Все же надеюсь, что не слишком многие, – сказал поэт.

Идаан показалось, что голос звучит как-то странно, будто этого человека что-то забавляет, будто он понимает, что в его присутствии ей становится не по себе. Страх шевельнулся в груди, но Идаан гордо вскинула подбородок.

– В последнее время я забываю имена, которые следовало бы помнить, – продолжил поэт. – Очень неловко чувствую себя в такие моменты.

– Если потребуется, с удовольствием напомню вам мое, – сказала на это Идаан.

Хай чуть шевельнулся; Идаан это заметила и потупила глаза. Возможно, она зашла слишком далеко. Однако, когда поэт снова заговорил, в голосе не было и намека на то, что его задели ее слова.

– Думаю, Идаан-тя, забыть имя дочери хая было бы верхом неуважения с моей стороны. С нетерпением жду знакомства с вашими друзьями и вашим прекрасным городом. Возможно, даже с бо́льшим нетерпением, чем погружения в недра вашей библиотеки.

Он знает. Не может не знать. Но ее не берут под стражу. Не уводят в специальную комнату для допросов. Значит, все-таки не знает, а только подозревает.

И пусть себе подозревает. Она сообщит обо всем Адре и через него гальтам. Те лучше знают, что делать с этим Маати Ваупатаем. Если он действительно опасен, добавят в список. Биитра, Данат, Кайин, Ота, Маати. Мужчины, которых ей придется убить, и те, кого она уже убила.

Идаан мило улыбнулась Маати. Он кивнул в ответ.

Еще одно имя в списке ничего не меняет. Но к этому человеку она хотя бы равнодушна.

– Когда отправляешься? – спросила Киан, выливая серую воду из ведра на вымощенный кирпичом дворик в саду за домом.

Ота шваброй прогнал остававшуюся на краях дорожки воду, и темно-красные кирпичи сразу заблестели на солнце.

Он чувствовал на себе взгляд Киян, чувствовал повисший в воздухе вопрос. В саду пахло вскопанной для посадки пряных трав землей, еще пара недель, и густо взойдут базилик, мята и тимьян.

Ота представил, как неделя за неделей, месяц за месяцем драит эти кирпичи и они становятся тонкими и гладкими, как зеркала, и от этой мысли мощеная дорожка стала ему почему-то очень дорога. Он улыбнулся.

– Итани?

– Не знаю. Знаю только, что меня хотят недели через две послать в Мати. Похоже, Амиит Фосс направляет туда чуть ли не половину своих людей.

– Еще бы он их туда не послал! Там все главное и происходит.

– Но я еще не решил, ехать или нет.

Отклика не последовало, молчание стало тяготить Оту, и он обернулся.

Киян, скрестив руки на груди, стояла на пороге дома. На пороге своего дома. Она хмурилась; ее прищуренные глаза и залегшая между бровями морщинка вызвали у Оты улыбку.

Он оперся на швабру и сказал:

– Дорогая, надо поговорить. Есть кое-что…

Киян вместо ответа отобрала у него швабру, приставила ее к стене, а сама решительно прошла в комнату для встреч, которая располагалась в задней части дома.

Комната была невелика, но прилично обставлена, с массивной деревянной дверью и окном, что выходило в самый угол внутреннего двора. Иногда Киян сдавала ее какому-нибудь прибывшему в город дипломату или посыльному. Разговоры в этой комнате трудно подслушать, и Ота счел ее самым подходящим местом для предстоящей беседы.

Киян чинно села, ее лицо было бесстрастным, как у игрока в фишки. Ота опустился на стул напротив, осторожно, чтобы случайно к ней не прикоснуться. Он знал, что Киян держит себя в руках. Она не позволит себе надеяться, пока не выслушает его. Просто потому, что, если его слова не совпадут с ее ожиданиями, разочарование будет не слишком глубоким.

На мгновение Ота мысленно перенесся в баню Сарайкета и увидел глаза другой женщины. Он уже вел подобный разговор и думал тогда, что это в первый и последний раз.

– Я не хочу ехать на север, – сказал он. – По нескольким причинам.

– Не понимаю, объясни, – попросила Киян.

– Милая, есть вещи, о которых я тебе никогда не рассказывал. О моей семье. О себе…

И он медленно, аккуратно подбирая слова, начал рассказывать свою историю.

Он сын хая Мати, но шестой сын. Таких отлучают от семьи и посылают в школу, где соперничают отпрыски хайема и знатных утхайемцев – каждый надеется стать когда-нибудь поэтом и получить власть над андатом.

Его выбрали, но он отказался от судьбы поэта и покинул школу. Имя Итани Нойгу выбрал себе сам, поскольку придумал себя нового. Но при этом не перестал быть Отой Мати.

Ота очень старался излагать свою историю просто и понятно. Он бы не удивился, если бы Киян, выслушав, посмеялась над ним. Она могла бы сказать, что он возомнил о себе невесть что. А могла бы крепко обнять и заявить, что всегда знала: он по своему положению выше, чем простой посыльный.

Но Киян ничего такого не сделала. Она молча внимала, скрестив руки на груди и глядя в окно. Только вертикальная складка между бровями чуть углубилась.

Оставалось лишь сказать, что он решил принять ее предложение – готов работать на постоялом дворе вместе с ней. Но она догадалась, что к этому идет, и подняла руки, прежде чем он успел произнести еще хоть слово.

– Итани… любимый, если это все неправда… если это шутка такая, прошу тебя, скажи. Скажи сейчас.

– Я не шучу.

Киян сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. А потом заговорила, причем очень спокойно. Но Ота знал: такой спокойной она бывает, только когда очень сильно разгневана.

При первых звуках ее голоса у него сжалось сердце.

– Ты должен уйти. Немедленно. Ты уйдешь и никогда не вернешься.