Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 71)

– Это несправедливо, – сказала Идаан. – Тебя не должны вот так выдворять. Твое место здесь, в Мати.

– Такова традиция, – приняла позу смирения Хиами. – Справедливость тут ни при чем. Мой муж умер. Я возвращаюсь в дом отца, и не важно, кто сейчас занимает его место.

– Если бы ты принадлежала к одному из торговых Домов, никто бы не потребовал, чтобы ты покинула Мати. Ты могла бы ездить куда пожелаешь и делать что захочешь.

– Все так, но я не из какого-то там торгового Дома, верно? Я из рода утхайема. А ты из семьи хая.

– И мы женщины.

Хиами удивилась тому, с какой злостью Идаан это прошипела.

– Мы родились женщинами, поэтому у нас никогда не будет столько свободы, сколько от рождения дано нашим братьям!

Хиами рассмеялась. Просто не сдержалась – настолько глупо прозвучала реплика Идаан. Она взяла бывшую сестру за руку и наклонилась так низко, что они едва не соприкоснулись лбами.

Идаан подняла на нее покрасневшие глаза.

– Вряд ли мужчины из наших семей считают себя свободными от установленных обычаев, – сказала Хиами.

Идаан досадливо поморщилась:

– Я не подумала… Не то хотела сказать… Боги… Прости меня, Хиами-кя… Мне так жаль… так жаль…

Хиами раскрыла объятия, Идаан прижалась к ее груди и заплакала. Хиами, медленно покачиваясь, гладила ее по волосам и тихо напевала, словно ребенка убаюкивала, а сама смотрела на сады, которые больше уже не увидит.

Из-под земли пробивались первые тонкие ростки, деревья были еще голые, но кора приобрела зеленоватый оттенок. Скоро станет достаточно тепло, чтобы пустить воду в фонтаны.

Хиами почти физически чувствовала, как в глубине души навсегда поселилась печаль. Она давно познала слезы юности, которые сейчас впитывала ее одежда на плече. Придет время, и она познает слезы старости, они будут ее спутницами, но не нужно спешить на встречу с ними.

Наконец всхлипы стали реже, Идаан отстранилась от Хиами и, смущенно улыбаясь, вытерла глаза тыльной стороной кисти.

– Не думала, что это так плохо, – тихо сказала она. – То есть знала, что будет тяжело, но теперь… Как им это удавалось?

– Кому, дорогая?

– Им всем. Из поколения в поколение сыновья хая убивают друг друга. Как они заставляют себя ступить на этот путь?

– Знаешь, – начала Хиами, и в этот раз слова шли не от нее самой, а от печали, в ней поселившейся, – я думаю, чтобы стать новым хаем, надо утратить способность любить. Так что, возможно, гибель Биитры не самое худшее, что могло с ним случиться.

Идаан не уловила смысла и приняла позу вопроса.

– Одержать верх в этой схватке, возможно, хуже, чем потерпеть поражение. Во всяком случае, это хуже для такого человека, каким был мой Биитра. Он слишком любил наш мир. Мне было бы невыносимо видеть, как его лишают этой любви. Как он день за днем несет на своих плечах вину за гибель братьев… Да и в шахты он бы уже не спускался: не дело хая месить грязь под землей. Он бы возненавидел такую жизнь. Как ни посмотри, из него бы вышел никудышный хай Мати.

– Сомневаюсь, что я люблю наш мир так же, как Биитра, – призналась Идаан.

– Понимаю тебя, Идаан-кя, – согласилась Хиами. – И прямо сейчас я тоже его не люблю. Но буду стараться. Я очень хочу полюбить мир, как любил его Биитра.

Они посидели у фонтана еще немного, поговорили на менее трудные темы и попрощались легко, словно решили назавтра встретиться вновь. Но если бы они расставались так, как требовали обстоятельства, это закончилось бы двумя потоками слез.

Прощание с хаем прошло более формально, но именно отсутствие каких-либо эмоций и сухие слова помогли Хиами сохранять самообладание на протяжении всей церемонии.

Хай заявил, что отсылает Хиами к семье с дарами и благодарственными письмами, и уверил, что в его сердце, пока оно бьется, всегда найдется для нее место.

И только когда хай повелел не осуждать погибшего мужа за слабость, печаль едва не переросла в гнев, но Хиами сдержалась. В конце концов, это всего лишь слова, которые непременно произносятся на подобных похоронах, и к Биитре они не имеют никакого отношения. Так же, как ее заверения в вечной преданности сидящему на черном лакированном троне бессердечному старику – не более чем пустые слова.

После церемонии Хиами прошла по дворцам, уже не так формально попрощалась с теми, кто за многие годы, прожитые в Мати, стал ей по-настоящему дорог. А когда стемнело, выскользнула на улицу, чтобы вложить в ладонь немногих подруг менее благородного происхождения несколько полосок серебра, или скромное колечко, или брошку. Одни подруги плакали, другие обещали поехать с ней или когда-нибудь вернуть ее в Мати. И слезы, и обещания не были горячими или искренними, но Хиами это не расстраивало. В конце концов, разве можно ждать искренности от того, чья печаль неглубока?

Последнюю ночь она без сна провела на кровати, на которой спала с тех самых пор, как приплыла на север. Эта кровать выдерживала двойную ношу – Хиами и ее мужа. Свидетельница рождения их детей и вот теперь – ее скорби.

Хиами старалась с теплом думать об этой кровати, о дворце, о городе и его жителях. Стиснув зубы, она глотала слезы и пыталась полюбить этот мир.

Утром она взойдет на плоскодонное судно, которому предстоит плыть вниз по реке Тидат. Слуги и рабы погрузят ее багаж, и она навсегда покинет Второй дворец и эту кровать, на которой люди могут хоть спать, хоть чем угодно еще заниматься. Не могут лишь одного – тихо во сне умереть от старости.

1

Маати принял позу, которая говорила о том, что он ждет дальнейших разъяснений. При других обстоятельствах это могло бы вызвать раздражение у посыльного, но сейчас слуга дая-кво, видимо, ожидал недоверчивой реакции, поэтому без колебаний повторил:

– Дай-кво желает, чтобы Маати Ваупатай немедленно явился в его покои.

В селении дая-кво, с его идеально выметенными улицами и сияющими чистотой домами, все прекрасно понимали, что Маати Ваупатай если не обуза, то уж точно неудачное приобретение.

Маати много времени проводил в скрипториях и лекториях, гулял по широким улицам, вместе с другими сидел на корточках у печей огнедержцев, так что успел свыкнуться с мыслью, что никогда не станет здесь своим. А ведь с того дня, как дай-кво удостоил его личной беседы, прошло без малого восемь лет.

Маати закрыл книгу в коричневом кожаном переплете, которую изучал, и сунул ее в рукав, после чего принял позу, свидетельствующую о том, что он все понял и готов идти.

Посыльный в белых одеждах быстро, но при этом плавно развернулся и пошел вперед, как будто указывая дорогу.

Селение, в котором жили дай-кво и поэты, было прекрасным в любое время года. Теперь, посреди весны, на клумбах и в кадках благоухали цветы, а плющ грозился расползтись из ухоженных садов, но в щелях между плитами мостовой не было ни травинки. Повсюду слышался мелодичный перезвон музыкальных подвесок. Высокий, узкий водопад возле дворца сверкал, словно серебряная бахрома, а высеченные в скале башни и вышки были чистыми, даром что на карнизах и свесах крыш гнездились птицы.

Маати знал, что здешние мужчины – женщин сюда не допускали – с юности и пока хватает сил следят за тем, чтобы их обиталище оставалось безупречным и величественным, как хай на троне. Да, селение с его дворцами было грандиозным, как бездонная чаша неба над ним, и Маати, хоть и прожил здесь уже много лет, не переставал им восхищаться.

Маати шел расправив плечи, стараясь выглядеть спокойным и уверенным, как человек, которого регулярно призывает к себе дай-кво. В аркаде близ дворца он замечал, как парочка посыльных и несколько поэтов в коричневых одеждах приостанавливаются, чтобы взглянуть на него. Он был не единственным, кто находил его визит к даю-кво весьма странным.

Маати шагал за слугой через внутренние сады к скромным покоям самого могущественного человека в мире и вспоминал свою последнюю встречу с ним. И обрушившуюся на него лавину оскорблений, и свои попытки пререкаться, и убийственный сарказм дая-кво, и то, как уверенность и гордость таяли, словно сахарный замок под дождем.

Он встряхнулся на ходу – дай-кво не вызвал бы его с единственной целью повторить все то, что было сказано в их последнюю встречу.

«В будущем всегда найдется место унижениям, – прозвучал в разуме Маати тихий голос, служивший ему вдохновением. – Даже не думай, что совладаешь с будущим, потому что сумел совладать с прошлым. Все на это надеются, но в итоге всех ждет большое разочарование».

Слуга остановился перед сделанными из вяза и дуба дверьми, которые, как припомнил Маати, вели в комнату для встреч, два раза стукнул, потом открыл и жестом предложил спутнику войти.

Маати сделал глубокий вдох, как перед прыжком с утеса на мелководье, и шагнул через порог.

Дай-кво сидел за своим столом.

Двадцать три лета назад, когда Маати впервые увидел этого человека, он уже был лысым и звали его Тахи-кво. До того как стать даем-кво, он был всего лишь самым суровым и жестоким из двух учителей, которые забирали из семей хайема и утхайема лишних мальчиков, кандидатов для службы в селении дая-кво.

С тех пор как Тахи-кво стал даем-кво, брови его поседели, возле рта залегли глубокие морщины, но черные глаза не утратили своего блеска, сохранили живость.

В комнате присутствовали еще двое мужчин, но этих Маати видел впервые.