Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 63)

Когда старый поэт поднял глаза, Ота увидел в них отражение собственной тьмы.

– Я всегда делал так, как мне велели, мой мальчик. А в награду получал совсем не то, чего ждал. Ты не убийца. Я поэт. Чтобы всех спасти, одному из нас надо измениться.

– Мне пора, – сказал Ота, поднимаясь на ноги.

Хешай-кво принял позу прощания, по-родственному теплую.

Ота ответил тем же. По щекам поэта и по его собственным текли слезы.

– Вам лучше закрыть за мной, – сказал Ота.

– Потом, – ответил Хешай. – Если вспомню.

Смрадный, стылый воздух переулка словно пробудил ото сна или вывел из полудремы. В небе сквозь клочья облаков, прозрачные, как вуаль, сиял полумесяц. Ота шел с поднятой головой, но не мог сдержать слез, как ни стыдился. Сейчас он станет убийцей. Глядя на себя со стороны, он видел тоску и дегтярно-черный ужас, который разнился со страхом лишь отсутствием сомнений. Как его братья смогут, когда придет пора, восстать друг против друга, хладнокровно, в трезвом рассудке поднять руку на человека?

Дом утех сиял в ночи, подобно другим заведениям этого рода. Звучали музыка, женский смех и проклятия игроков за столами. Богатства города перетекали из одних рук в другие, обращаясь в деньги и удовольствия. Ота знал: так будет не всегда. Он стоял посреди улицы и впитывал запахи, звуки, золотой свет окон и пестрый – вывесок, радость и печаль Веселого квартала. Завтра город изменится.

Стражник у двери узнал его.

– Бабушка хотела тебя видеть.

Ота словно со стороны смотрел, как его руки складываются в ответный жест, а губы – в обычную приятную улыбку.

– Где ее найти?

– На втором этаже, она с девчонкой Вилсина.

Ота поблагодарил и вошел. Общий зал не пустовал: несколько женщин ели и разговаривали за столами, а в нише полуголая черноволосая девушка, обернув вокруг груди полоску полупрозрачного шелка, стояла с видом торговки, придающей товарный вид треске. Ота окинул взглядом грубо сколоченную широкую лестницу, что вела к покоям Амат Кяан, к Лиат. На втором этаже было заперто. Он отвернулся и поскребся в дверь другой комнаты, за которой при нем скрылась Мадж в ту ночь, когда они разговаривали.

Дверь приоткрылась, в проеме возникло лицо островитянки. Ее щеки были румяными, глаза лихорадочно блестели. Ота придвинулся к ней:

– Прошу, нам надо поговорить!

Мадж подозрительно прищурилась, но через миг отступила; Ота вошел в комнату и закрыл дверь. Мадж стояла, выпятив грудь и вздернув подбородок, словно ребенок перед дракой. Единственная лампа на столе освещала ее кровать, ручной ткацкий станок и кипу платья в ожидании стирки. В углу валялась опрокинутая винная пиала. Мадж была пьяна. Ота быстро это понял и счел, что так даже лучше.

– Мадж-тя, – сказал он, – прости, но мне нужна твоя помощь. А я смогу удружить тебе.

– Я здесь жить, – ответила она. – А не работать. Я не из таких девиц. Уходи.

– Нет-нет, – поправился Ота, – я пришел не за этим. Мадж, я могу сделать так, что твоя месть совершится нынче же ночью. Человек, который повелевает андатом. Тот, который отнял твое дитя. Я могу отвести тебя к нему.

Мадж нахмурилась и медленно покачала головой, не сводя глаз с Оты. Он тихо и быстро, в самых простых словах и немногих позах объяснил, что гальты служили орудием Бессемянному, что Хешай им управляет и что он, Ота, может отвести ее к поэту, если выйти без промедления. Она как будто оттаяла, смотрела теперь с некоторой надеждой.

– Но потом, – добавил он, – мы поплывем к тебе домой. Так надо. Корабль выйдет на рассвете.

– Я спросить бабушка. – Мадж направилась к двери.

Ота преградил ей путь:

– Нет! Ей нельзя об этом знать. Она хочет наказать гальтов, а не поэта. Если расскажешь, тебе придется пойти с ней. Придется выступать перед хаем и ждать, что он решит. А я помогу тебе отомстить сегодня. Но для этого ты должна уйти от Амат, не встретиться с хаем. Таково мое условие.

– Думать, я дура? Почему я должна верить? Зачем тебе это?

– Ты не дура. И мне можно верить, потому что я могу исполнить твои желания: покончить с неизвестностью, отомстить и вернуться домой. Я делаю это для того, чтобы другие женщины не пострадали, как ты, и чтобы тварь, причинившая тебе зло, исчезла с лица земли.

«И чтобы спасти Маати и Лиат. И Хешая. И потому что это ужасно и вместе с тем правильно. И чтобы наконец увезти тебя отсюда».

Полные, бледные губы Мадж дрогнули в улыбке.

– Ты кто, – спросила она, – человек или дух?

Ота принял позу недоумения. Мадж протянула руку и коснулась его, словно хотела удостовериться в его телесности.

– Если ты человек, я уставать от обманов. Ты врать мне, и я убить тебя этими зубами. Если ты дух, может быть, тот, о ком я молить.

– Если ты молилась об этом, – сказал Ота, – значит я ответ на твои молитвы. Только собирайся побыстрее. Нам пора, и обратно мы не вернемся.

На миг она заколебалась, но вот в ее глазах вспыхнул гнев, который Ота видел раньше, – гнев пополам с отчаянием. Его-то он и ждал, на него и рассчитывал. Мадж оглядела свою комнатушку, подобрала что-то вроде недотканного полотенца и сплюнула на пол.

– Больше ничто здесь не хотеть, – произнесла Мадж. – Ты вести меня сейчас. Показывай. Если не так, как сказал, я убить тебя. Ты не верить?

– Нет, – ответил он. – Верю.

Отвлечь стражника оказалось нетрудно – надо было только отослать его наверх, якобы для разговора с Амат. Да и охрана предназначалась для защиты от внешних вторжений, а не для предотвращения побегов. За четыре-пять вздохов Ота вывел Мадж наружу. Еще дюжина – и они исчезли, скрылись в лабиринте улочек и подворотен Веселого квартала.

Мадж держалась как можно ближе к Оте. Когда они проходили под уличными фонарями или факелами, он мельком поглядывал на нее, ошалевшую от свободы и жаркого гнева.

Нужный им переулок был пуст. Ота толкнул дверь. Не заперта.

Маати шагнул за порог. Ноги у него гудели, голова – еще сильнее. В доме было тихо, темно и холодно. Лишь единственный огонек ночной свечи стоял, как часовой, внутри стеклянного колпака. Свеча прогорела больше чем наполовину, а значит, ночь больше чем наполовину изжита. Маати рухнул на диван с вышитым покрывалом и с головой укрылся тяжелой тканью. Он обошел все чайные, расспросил всех знакомых, но Ота-кво точно канул в туманы порта, превратился в воспоминание. Каждый шаг стал для Маати долгим странствием, каждая пядь лунной дуги вмещала целую жизнь. Свернувшись под покрывалом, Маати думал, что быстро заснет, но желтый свет отвлекал его, будил, едва он прощался с прошедшим днем. Маати завозился, и платье сбилось комом под ребрами. Казалось, прошло полночи, прежде чем он сдался и сел. Импровизированное одеяло свалилось на пол. Однако от ночной свечи еще осталось не меньше трех четвертей.

– Не спится – выпей вина, – раздался из тени на лестнице знакомый голос. – В продолжение традиции. Сколько ночей наш благородный поэт провел рядом с лужей собственной блевоты, воняющей перебродившим виноградом…

– Умолкни, – вяло отозвался Маати.

В нем не осталось сил, чтобы отбиваться от навязчивого внимания андата.

Мало-помалу из темноты показались совершенные руки и лицо. Одет андат был в платье, белое, как его кожа. Траурное одеяние. Бессемянный, как обычно, уселся на второй ступеньке, вытянул ноги и с улыбкой посмотрел на Маати – всегда ироничный, лукавый, лживый и печальный. Впрочем, что-то в нем чувствовалось необычное, какая-то скрытая сила, которую Маати не мог постичь.

– Я лишь хотел сказать, что тяжелую ночь можно сократить, если хочешь. И если не боишься последствий.

– Оставь меня в покое, – буркнул Маати. – Не хочу с тобой разговаривать.

– А если я скажу, что заходил твой дружок из порта?

У Маати перехватило дух, а сердце будто зажило собственной жизнью. Он принял позу вопроса.

– Обманул! – со смехом произнес Бессемянный. – Я просто проверял твои условия. Либо ты не хотел разговаривать совсем, либо были какие-то оговорки. Все чисто теоретически.

Маати покраснел от стыда и злости, схватил первое, что попалось под руку, и швырнул в Бессемянного. Оказалось, вышитой бисером подушкой. Она легко отскочила от коленей андата. Бессемянный принял позу раскаяния и вернул подушку на место.

– Я не хотел тебя обидеть, мой мальчик. Просто у тебя такой вид, словно кто-то украл твоего щенка, вот я и решил развеселить. Теперь вижу, что зря. Прости.

– А где Хешай?

Андат замолчал, глядя в сторону, словно мог видеть сквозь стены и деревья и найти поэта, где бы он ни был. Его губы чуть изогнулись в улыбке.

– Далеко. В своем пыточном ящике. Как всегда, я полагаю.

– Здесь его нет.

– Нет, – бесхитростно отозвался андат.

– Мне нужно с ним поговорить.

Бессемянный уселся рядом с Маати на кровать и начал отстраненно его разглядывать. Траурное платье андата было не новым, хотя его очень давно не надевали. Покрой был простым, а ткань – грубой, не смягченной многочисленными стирками. Судя по тому, как висело, платье предназначалось кому-то покрупнее андата. Хешаю оно было бы как раз впору. Бессемянный, должно быть, проследил за взглядом Маати; он осмотрел себя и будто впервые заметил, что на нем надето.

– Он заказал его по случаю смерти матери, – пояснил андат. – Когда еще учился у дая-кво. Новость до него дошла уже после похорон. А выбрасывать не стал, чтобы не пришлось покупать новое, когда кто-нибудь еще умрет.