Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 65)

Мадж молча вытащила из рукава нож – кинжал с длинным, с ладонь, лезвием, но уже пальца. Ота тронул ее за руку и покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Надо тихо.

– А как тогда?

Ота пошарил в рукаве и достал шнур. Он был совсем тонкий, сплетенный из бамбукового волокна, зато такой крепкий, что выдержал бы вес Оты и не лопнул. Концы шнура заканчивались деревянными ручками, чтобы он не вреза́лся в пальцы.

Оружие подлеца.

Ота смотрел на свои руки как на чужие. Тяжесть в животе разлилась, заполнила все тело, выплеснулась в мир и оторвала от всего сущего. Он был словно кукла, которую дергали за невидимые нити.

– Я держать его, – сказала Мадж. – Ты делай.

Ота посмотрел на спящего, не чувствуя ни ярости себе в помощь, ни ненависти в оправдание. На миг захотелось все бросить, разбудить поэта или позвать стражу. Было бы так просто, даже сейчас, повернуть назад.

Мадж как будто прочла его мысли. Ее неестественно-светлые глаза смотрели на него.

– Ты делай, – повторила она.

«Готов сам напороться на нож…»

– Ноги, – сказал Ота. – Я разберусь с руками, а ты держи ноги, чтобы не брыкался.

Мадж подобралась так близко к кушетке, что, казалось, была готова забраться на нее рядом с Хешаем, и занесла руки над бугром его коленей. Ота свернул из шнура петлю, нащупал выемки на рукоятках. Шагнул вперед. Звон опрокинутой бутылки громом разорвал тишину. Поэт покачнулся и сонно приподнялся на локте.

Руки Оты точно ждали этой команды. Он молниеносно набросил петлю и затянул. Тихая возня Мадж, налегшей поэту на ноги и давящей, тянущей его вниз, осталась где-то далеко. Поэт схватился за горло, пытаясь зацепить шнур, который почти исчез, врезавшись в кожу. У Оты плечи горели от напряжения, пальцы свело, но он продолжал изо всех сил тянуть. Лицо поэта побагровело, губы стали почти черными. Ота закрыл глаза, но хватки не умерил. Сопротивление поэта слабело, движения рук, тянущихся к удавке, превратились в мягкие шлепки младенца, а потом и вовсе утихли. В темноте сомкнутых век Ота продолжал тянуть, боясь, что, если остановится слишком рано, придется начинать все заново. Где-то зажурчало и запахло испражнениями. Спина Оты напряглась как тетива. Он сосчитал дюжину вздохов, потом еще полдюжины и открыл глаза.

Мадж стояла в изножье кровати. Ее платье было измято, на щеке расцветал кровоподтек, но в остальном она была безмятежна, как статуя. Ота отпустил шнур, еле расцепив пальцы. Он старался держать голову прямо, чтобы не видеть тела. Что угодно, только не это.

– Все кончено, – произнес он дрогнувшим голосом. – Нам пора.

Мадж что-то ответила, но не ему, а мертвецу, лежащему между ними. Ее речь была текучей, прекрасной и совершенно непонятной. Потом она повернулась и торжественно, почти царственно вышла из комнаты, оставляя Оту позади. Он замешкался в дверях: желание оглянуться боролось со страхом. Он не знал, ужасаться ли содеянному или вздыхать от облегчения. Ему не хотелось уходить, не простившись с Хешаем, – это было бы грубостью.

– Спасибо, Хешай-кво, – произнес он наконец и принял позу ученика, который обращается к уважаемому учителю.

Через несколько вздохов он опустил руки, вышел и закрыл за собой дверь.

Воздух в проулке был колким от холода и влажным в преддверии дождя. На какой-то краткий миг Оте почудилось, что он один, что Мадж его бросила, но, не успев испугаться, он нашел ее по звуку. Мадж рвало. Она стояла, согнувшись пополам над сточной канавой, плакала и сплевывала. Ота положил ей руку на плечо и гладил, мягко и ободряюще, пока ей не полегчало. Когда она встала, он кое-как оттер ее платье и вывел ее на улицу, а потом сопровождал к западу, до самого порта, и прочь из Сарайкета.

– О чем это ты? – спросил Маати. – Как Ота-кво…

И осекся, потому что в этот миг Бессемянный издал нечто похожее на вздох и исчез, оставив после себя лишь пустую одежду и запах дождя.

20

Утро началось, как любое другое, пока не подоспела новость.

Едва Лиат ее услышала в гудении общего зала – Мадж исчезла, поэт убит, – она бросилась к дворцу, забыв о собственной безопасности, если в этот миг где-то могло быть безопасно. Когда она перебежала по мосту над водой, бурой от опавшей листвы, в боках жутко кололо и в раненой руке с каждым ударом сердца вспыхивала боль.

Лиат не знала, что сказать, как передать Маати услышанное. Когда она открыла дверь, нужда отпала сама собой.

Изысканная мебель была отодвинута к стенам, ковры скатаны, так что середина комнаты осталась голой, словно поляна в лесу, пахло дождем и дымом. Маати, в кое-как подвязанном церемониальном платье, стоял на коленях посреди круга: лицо бледное, волосы всклокочены. Перед ним лежала раскрытая книга в кожаном переплете, написанная красивым почерком. Маати читал вслух. Тихий, гулкий речитатив отражался от стен, дробился и несся обратно к нему, сложный, как музыка. Лиат зачарованно смотрела, как Маати шевелит губами и раскачивается взад-вперед, творя странные жесты. Внезапно что-то похожее на ветер коснулось ее, не задев платья. В комнате чувствовалось еще чье-то присутствие, как в хайском дворце, только тысячекратно усиленное и бесконечно далекое от человеческого.

– Прекрати! – выкрикнула она, едва поняв, что происходит. – Прекрати!

Лиат бросилась вперед, преодолевая сопротивление невидимой силы. На нее дохнуло как из горнила, только не жаром, а чем-то другим. Маати как будто услышал ее краем уха. Он повернул голову, открыл глаза, и нить заклинания прервалась. Отголоски зазвучали вразнобой и начали гаснуть, словно аплодисменты, редеющие до жидких хлопков. И вот уже в комнате тихо и пусто, не считая их двоих.

– Это невозможно! – сказала Лиат. – Ты же сам говорил, это почти то же самое, что Хешай делал прежде. Сам говорил, что ничего не получится. Твои слова, Маати!

– Я должен попробовать. – Это прозвучало так естественно, что Лиат не нашлась что возразить.

Она просто села перед Маати, поджав ноги. Юноша моргал, как в полусне.

– Должен попробовать… Если не медлить, то… Если попытаться сейчас, вдруг Бессемянного еще можно вернуть… Я перехвачу его, пока Хешаев труд не совсем…

Прозвучавшее имя поэта вывело Лиат из оцепенения. Подсказало ей, о чем говорить.

Лиат взяла Маати за руки. Он слегка скривился, как от боли, и она чуть разжала пальцы, но не отпустила его.

– Хешай умер, Маати. Его больше нет. И сколько бы ни прошло – час, день или год, – живее он не станет. А Бессемянный… его тоже нет. Их обоих нет.

Маати покачал головой.

– Не верю, – сказал он. – Я понимаю Хешая лучше, чем кто-либо. Я знаю Бессемянного. Еще недавно они были здесь. Времени у меня мало, но если удастся…

– Уже поздно, Маати. Слишком поздно, и делать это – все равно что кинуться в реку. Ты умрешь. Ты сам мне так сказал. Сам. Когда поэту не удается воплотить андата, он погибает. А это… – она кивнула на открытую книгу, написанную умершим, – это тебе не поможет. Ты сам так сказал.

– Теперь все изменилось, – произнес он.

– Каким образом?

– Таким, что я должен попробовать. Я поэт, любимая. Вот кто я такой. И ты не хуже меня знаешь, что замены Бессемянному нет.

– Нет так нет.

– Значит, Сарайкет…

– Сарайкет – всего лишь город, Маати. Дороги, дома, люди, склады, статуи. Он тебя не знает. Он тебя не любит. А я люблю. Прошу, не делай этого!

Маати мягко, осторожно высвободил руки. Когда он улыбнулся, в его лице было столько же нежности, сколько печали.

– Тебе пора, – сказал он. – А мне необходимо закончить начатое. Если выйдет, как я хочу, мы скоро встретимся.

Лиат встала. Комната расплывалась в пелене слез. Лиат бросило в жар, но не от грусти, а от негодования, подогреваемого болью.

– Ладно, губи себя, если хочешь! – выпалила она. – Давай, погибни сейчас, и, может, тебя даже назовут героем. Но мне будет виднее!

Скрепя сердце она развернулась и вышла. На ступеньках остановилась. Солнце холодно сияло в голых ветвях. Она зажмурилась, готовясь вот-вот услышать мрачный, неестественный речитатив. Вороны прыгали с ветки на ветку и вдруг как по сигналу снялись и полетели на юг. Лиат простояла почти пол-ладони, чувствуя, как холод давит на нее со всех сторон.

Она гадала, сколько еще сможет ждать. Спрашивала себя, где сейчас Итани и знает ли он, что случилось. Простит ли когда-нибудь ее за любовь к другому. Лиат до боли закусила щеку.

Сзади скрипнула дверь. Вышел Маати, запихивая книгу в рукав. Выглядел он подавленно.

– Что ж, – произнес он, подходя к Лиат, – придется мне вернуться к даю-кво и сказать, что я не оправдал надежд.

Она шагнула вплотную к нему, прильнула к плечу головой – теплое. А может, она слишком долго простояла на холоде. На мгновение Лиат вспомнила объятия Итани и запах его кожи.

– Спасибо, – сказала она.

Со дня смерти поэта минуло три недели. Дольше город не мог затаивать дыхание. Напряжение еще оставалось, как и страх и неуверенность. Амат видела их на лицах и в позах прохожих, слышала в громком деланом смехе, в ругани пьяниц на улицах Веселого квартала. Однако первое потрясение сходило на нет. Время, застывшее из-за внезапной утраты андата, снова двинулось вперед, и это выманило Амат из убежища – дома утех – в город. Ее город.

В седине зимнего тумана улицы походили на воспоминания. Вот из мглы выплывает знакомый фонтан, обретает форму и плотность. Резные фигуры корабля и рыбы, орла и лучника отливают каменным глянцем, а стоит удалиться – блекнут, сереют и наконец смешиваются с темнотой и обращаются в ничто. Амат задержалась у прилавка на набережной, купила кулек жареного миндаля, покрытого бурым сахаром. Женщина, которой она отдала полосу меди, приняла позу благодарности. Амат пошла к кромке воды, разглядывая прячущиеся под парапетом волны, вдыхая привычную смесь запахов соли и пряностей, курений и отбросов. Она резко подула на сласти, чтобы остудить их, как когда-то в детстве, и приготовилась к последней встрече. Опустошив кулек, смяла его и бросила в море.