Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 61)

– Я рассказал, – ответил Маати. – Должен был рассказать. Думал, он вернется к тебе.

– Нет. Не вернулся.

– Боишься, что Вилсин нашел его?

– Амат сомневается, что Вилсин на него нападет. Ему это невыгодно. Скорее Итани не хочет нас видеть.

Маати рухнул на скамью и схватился за голову. Лиат села рядом и обняла его за плечи невредимой рукой.

Итани ушел. Она его потеряла. Это ясно как день. Лиат положила голову на плечо Маати и закрыла глаза, отчаянно страшась того, что и он ее покинет.

– Дай ему время, – прошептала она. – Ему нужно время подумать. Все будет хорошо.

– Не будет, – ответил Маати. Не сердито, не горько, а самым обычным тоном. – Все будет плохо, и я ничего не могу с этим поделать.

Лиат закрыла глаза, чувствуя подъемы и спады его дыхания, точно волны, накатывающие на берег. Он повернулся и сжал ее в объятиях. Плечу стало больно, но Лиат скорее прокусила бы себе язык, чем пожаловалась. Она гладила Маати по голове и плакала:

– Не бросай меня! Я не перенесу, если потеряю вас обоих.

– Я скорее перестану дышать, – ответил Маати. – Клянусь, я скорее умру, чем тебя брошу. Но мне нужно разыскать Оту-кво.

Мучительные, но чудесные объятия раскрылись, и Маати встал. Его лицо было серьезно, почти мрачно. Он взял Лиат за руку:

– Если Ота-кво… Если вы не помиритесь… Лиат, без тебя я буду не я. Моя жизнь не принадлежит мне одному – у меня долг перед Хайемом и даем-кво, – но ту часть, где я вправе решать, я хочу разделить с тобой.

Лиат сморгнула слезы:

– Ты останешься со мной? Не с ним?

Маати пораженно замер. В этот миг Лиат отчаянно захотелось отменить свои слова, заставить его забыть их, но время неумолимо текло вперед. Маати снова встретил ее взгляд.

– Я не могу потерять ни тебя, ни его, – сказал он. – К какому бы миру мы с ним ни пришли, если такое вообще случится, это будет касаться только нас двоих. А то, что я чувствую к тебе… За это я жизнь отдам – так ты стала для меня важна. Если решишь выбрать его, я навсегда буду твоим другом.

Словно холодной водой полили на ожог. Лиат немного успокоилась.

– Так ступай же. Найди его и передай, как я сожалею о случившемся. А потом, даже если его не разыщешь, возвращайся ко мне. Обещай, что вернешься!

Лишь через несколько минут Маати оторвался от нее и вышел на улицу. После его ухода Лиат села на лавку и закрыла глаза, прислушиваясь к себе, пытаясь различить отдельные эмоции в том, что ее переполняло. Вина и радость. Страх и вместе с тем облегчение. Она любит Маати – теперь это ясно. Так же, как раньше любила Итани, когда они только начинали встречаться. Лиат подняла глаза и увидела, что за ней наблюдают. В замешательстве она совсем об этом забыла.

Мадж смотрела на нее, прижав руку ко рту. В ее глазах стояли слезы. Лиат медленно поднялась и приняла вопросительную позу. Мадж прошла к ней через всю комнату, положила ей руки на плечи и поцеловала прямо в губы, чем немного смутила Лиат.

– Бедный зайчонок! Бедный глупый зайчонок. Моя очень жаль. Ты и этот мальчик… Я глядеть на вас и вспоминать о человек, который… об отце. Я называть тебя глупой и слабой потому, что забыть, какова юность. И я когда-то была такая же, а сейчас не в уме. То, что я сказала обидное, забираю назад.

Лиат кивнула. Она уловила извинение, хотя и не весь его смысл. Мадж ответила длинной фразой на ниппуанском. Слух Лиат выхватил только слова «опыт» и «боль». Мадж ласково погладила ее по щеке и ушла.

19

– Вас это беспокоит, бабушка? – спросила Митат по пути.

Она говорила тихо, чтобы никто больше не слышал, даже наемники, которые шли по двое впереди и сзади.

– Объяснись, а то я сейчас вспомню дюжину поводов для беспокойства, – сказала Амат.

– Выступление против Вилсина.

– Конечно. Но тут уже ничего не поделаешь.

– Просто… Дом Вилсинов был к вам добр столько лет… Как вторая семья, правда? Порвать с ним сейчас…

Амат прищурилась. Митат вспыхнула и приняла позу извинения. Амат сделала вид, что не заметила.

– Речь, похоже, не обо мне?

– Не совсем, – ответила Митат.

С моря подул зябкий ветер, а солнце, клонящееся к закату, только удлинило тени и окрасило все оранжевым. Флаги над домом охраны затрепетали, зашуршали, как чей-то голос из-за стены. Стражники открыли дверь, кивнули караульным внутри и пригласили Амат с помощницей, подругой и первой настоящей союзницей во всем этом неприятном деле, войти.

– Если думаешь об уходе – вместе с твоим другом, – у меня две просьбы. Во-первых, дождемся слушания. Во-вторых, дай мне предложить мои условия. Если не договоримся, отпущу тебя с благословением.

– Моя кабала была довольно суровой, так что…

– Ой, не будь дурочкой! – перебила Амат. – Ты ведь заключала договор с Ови Ниитом? А между моими условиями и его – большая разница.

Митат улыбнулась – немного печально, как показалось Амат, – и жестом дала согласие. В караульном помещении Амат заплатила за охрану, подписала и заверила документы, взяла копию для отчетности. На следующий лунный цикл она и ее подопечные получили все привилегии честных обитателей Веселого квартала. Она отправилась обратно со своими пятью попутчиками, но все такая же одинокая.

У лотка старого лавочника ее пленил запах чесночных колбасок. Как же хотелось остановиться, отослать прочь охрану и устроиться где-нибудь вместе с Митат, поболтать по душам, как подруги! Амат выяснила бы, за какую цену та согласилась бы остаться, и заплатила бы не торгуясь. Но стражники не давали им ни сбавить шаг, ни поговорить наедине. Да и Митат не согласилась бы. Амат сама понимала, как это неразумно: Марчат Вилсин наверняка сейчас бьется в отчаянии, а его, как оказалось, нельзя недооценивать. Опасно было даже выходить из заведения. И все же хоть сколько-нибудь простая жизнь звала, манила, соблазняла…

Амат шаг за шагом двигалась вперед. Придет время и для покоя, говорила она себе. Потом, когда раскроется гальтский заговор и расследование переложат на кого-то другого. Когда смерть ребенка будет отомщена, ее город избавится от угрозы, а душа – от мук совести. Когда Амат снова станет собой, если от прошлой ее еще что-то осталось, – или создаст себя заново.

У парадного входа в заведение дожидался гонец – совсем молоденький, не старше Лиат, но в одежде цветов правящего Дома. Послание от хая Сарайкета, поняла Амат. У нее замерло сердце.

– Ты ищешь Амат Кяан? – спросила она.

Юноша с близко посаженными глазами и тонким носом принял уважительно-утвердительную позу. Позу придворного.

– Ты ее разыскал.

Гонец вынул из рукава письмо с хайской печатью. Амат вскрыла его тут же, на улице. Почерк был прекрасным, как и во всех посланиях из дворца, и так изобиловал вензелями, что буквы узнавались с трудом. Впрочем, Амат уже приноровилась его разбирать. Она вздохнула и приняла позу благодарности.

– Я все поняла, – сказала она. – Ответа от меня не будет.

– Что случилось? – спросила Митат, войдя вместе с остальными. – Дурные вести?

– Нет, – пояснила Амат. – Обычная проволочка. Хай отложил слушание на четыре дня. Другая сторона желает подготовить ответ.

– Вилсин?

– Полагаю, да. На самом деле это и нам на руку. Теперь у нас больше времени на подготовку.

Амат остановилась посреди передней комнаты, похлопала сложенным письмом по краю игрального стола. В глубине гостевой половины, где клиенты выбирали себе женщин, раздался девичий смех. Странный звук, подумала Амат. Ей сейчас всякое проявление радости казалось странным. Будь она Марчатом Вилсином, можно было бы сыграть в последнюю игру: бросить дротик в небо и понадеяться на чудо.

– Приведи ко мне Ториша-тя, – сказала она. – Я хочу еще раз обсудить нашу безопасность. Кстати, друг Лиат, Итани, не объявлялся?

– Пока нет, – ответил стражник у главных ворот. – А второй был. Уже ушел.

– Если кто-нибудь из них придет, отсылайте ко мне.

Она прошла в заднюю половину, Митат – за ней.

– Скорее всего, эта задержка – формальность, но, если Марчат хочет ею воспользоваться, я должна быть готова.

Они пришли в общий зал, заполненный нарядными женщинами и мальчиками, которые следили за игрой и наливали гостям вино, а еще запахом свежего хлеба и жареной баранины, а еще людским гомоном. Митат встала у двери, скрестив руки. Амат приняла позу недоумения.

– Кому-то придется сообщить Мадж, – пояснила помощница.

Амат закрыла глаза. Конечно! Сообщить Мадж. Как будто мало других забот. Ну и ладно. Если перепалки не избежать, пусть она будет на ниппуанском. Амат дважды глубоко вздохнула и посмотрела на Митат. У той на лице появилась виноватая улыбка.

– А ведь я могла бы стать танцовщицей, – сказала Амат. – В детстве подавала большие надежды. Живи я сейчас танцами, не пришлось бы барахтаться в этом дерьме.

– Если хотите, я ей скажу, – предложила Митат.

Амат только улыбнулась и пошла к двери комнатушки Мадж, крепясь перед неизбежной грозой.

Ота Мати, шестой сын хая Мати, сидел на краю пристани и смотрел на море. В сумерках лишь половинка луны освещала его, приплясывая на верхушках волн. Набережная заканчивала дневные труды, начиналась ночь – пора развлечений. Ота не обращал внимания на суету, ел кусочки острой курятины с имбирем из бумажного кулька и не думал ни о чем.

Две медные полоски. Годы работы, годы попыток прижиться в этом городе, и вот с чем он остался: с двумя кусками меди. Хватит на пиалу вина, если не привередничать. Все остальное пропало: растрачено, выброшено, пущено по ветру.