Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 50)
– Нужно сделать очередное отчисление страже, – сказала Митат. – Я надеялась, вы позволите вас сопровождать.
Амат зажмурилась. Серебро для стражи. Ну конечно же! Как она могла забыть? Так уютно было за закрытыми веками, что ей захотелось продлить этот момент. Еще бы немного поспать…
– Бабушка?
– Конечно. – Амат открыла глаза и потянулась за пиалой. – Я не против общества. Но надеюсь, ты поймешь, если деньги будут у меня.
Митат ухмыльнулась:
– А вы никогда не упустите случая мне напомнить, да?
– Вряд ли. Будь добра, подай хорошее платье. Вон то, синее с серой каймой, пожалуй, будет в самый раз.
На улицах Веселого квартала было тихо. Амат, чей рукав оттягивали коробочки с серебром, опиралась на трость. После ночного дождя воздух подостыл, и солнце, светлое, точно свежее сливочное масло, сияло на мостовой и искрилось на вывесках крупных заведений. Печи булочников источали запахи хлеба и дыма. Митат шла рядом, будто сама взяла такой неторопливый шаг, огибая лужи и стоки нечистот из переулков. В разгар лета сочетание жары и влажности было бы невыносимо, а сейчас, в ласковой осенней прохладе, утро выдалось вполне приятным.
Митат ввела хозяйку в курс последних событий. Тиян думает, что забеременела. Люди Ториша недовольны, что надо платить за услуги девочек, – в других-де домах охрану обслуживают задаром. Два ткача шулерничали за игорным столом, но не попались.
– Когда попадутся, доставь их ко мне, – сказала Амат. – Если не пожелают расплачиваться, позовем стражу, но, по-моему, лучше не выносить это на люди.
– Хорошо, бабушка.
– И пошли за Уррат на Бусинную улицу. Она определит, понесла Тиян или нет, а если понесла, даст нужный настой.
Митат приняла позу согласия, но что-то в ее лице – какое-то приятное удивление – побудило Амат спросить, что случилось.
– Ови Ниит оттащил бы ее на задний двор и пинал бы, пока не выкинет, – ответила Митат. – А потом сказал бы «так дешевле». Вы, наверное, сами не знаете, как вас уважают. Мужчинам, кроме Ториша-тя и иже с ним, все равно, но все девушки хвалят богов за то, что вы вернулись.
– Со мной этот притон лучше не стал.
– Нет, стал, – сказала Митат тоном, не принимающим возражений. – Стал. Вы просто не видите…
Не успела Амат отскочить, как из подворотни на нее вывалился какой-то пьянчуга. Трость не удержала ее, и она оступилась. Всю ногу от бедра до колена пронзила боль, но единственное, о чем она в тот миг подумала, – схватиться за рукав с серебром. Однако грабить незнакомец вроде не собирался. Шкатулки остались на месте, а пьяница принял позу глубокого сожаления.
– Ты соображаешь, что делаешь? – вскричала Митат. Ее глаза пылали, подбородок смотрел вперед. – Еще и полудня нет! Как можно напиваться с утра?
Толстяк в заляпанной бурой одежде тряхнул головой и поклонился со смиренным изяществом.
– Виноват, – пробубнил он. – Я один во всем виноват. Я вел себя как полный осел.
Амат схватила спутницу за руку, чтобы та молчала, и шагнула вперед, несмотря на лютую боль в ноге. Пьяный нагнулся ниже, тряся головой. Амат протянула руку – потрогать его и убедиться, что это не сон, что она не лежит в постели, дожидаясь завтрака.
– Хешай-тя?
Поэт поднял глаза. Они были измученные, с красно-желтыми белками. От одежды несло вином и чем-то похуже. Он долго не мог сосредоточить на Амат взгляд, а потом, буквально через миг, узнал. Его лицо посерело.
– Я цела, Хешай-тя. Вы меня не задели. Что…
– Я вас знаю. Вы служите Дому Вилсинов. Вы… вы видели ту девушку?
– Мадж, – ответила Амат. – Ее зовут Мадж. О ней хорошо заботятся, не волнуйтесь. Нам с вами нужно поговорить. Вы не знаете всей правды. В случившемся были замешаны и другие…
– Нет! Нет, я один во всем виноват! Это моя ошибка!
На той стороне улицы хлопнули ставни и высунулось удивленное лицо. Хешай принял покаянную позу, смазанную лишь легким пошатыванием. Его губы сжались, а глаза, когда он открыл их, стали совсем черными. Он смотрел на Амат так, словно она его оскорбила, и в это мгновение она поняла, что андат Бессемянный, несмотря на красоту и прекрасный голос, воистину произошел от этого человека.
– Я осрамился, – сказал Хешай.
Потом скупо кивнул ей с Митат и нетвердой походкой побрел прочь.
– Боги! – воскликнула Митат, провожая взглядом его широкую спину. – Кто это был?
– Поэт Сарайкета, – ответила Амат.
Она уже осматривала закоулок, из которого он появился. Там было совсем тесно – всего лишь щель между домами, – к тому же невыметено и смрадно от отбросов.
– А что там? – спросила Амат.
– Не знаю.
Она замерла в нерешительности, заранее ужасаясь тому, что предстояло сделать. «Учитывая, как эта жижа пахнет, – думала она, – платье придется подрубать заново».
– Идем, – сказала она.
Найти нужную дверь оказалось нетрудно: поэт оставил неровные следы. В двери виднелся железный замок, а ставни на узких окошках были заперты изнутри. Амат, чье подогретое любопытство не давало ей хода назад, постучала в дверь и окликнула хозяев, но никто не открыл.
– Иногда мужчины снимают себе номер, чтобы не показываться в заведениях, – сказала Митат.
– Вроде этого?
– Обычно лучше, – поправилась Митат. – Ни одна из моих знакомых не пошла бы в такую дыру. Хотя если бы хорошо заплатили…
Амат хлопнула по двери ладонью. Дерево было твердым, звонким. «Замок, – подумала она, – можно и взломать, при правильном подборе инструментов. Если имеется в этом убогом тайнике что-то стоящее таких мер». Горло ей на миг свело нечто вроде ужаса.
– Бабушка, нам пора.
Амат приняла позу согласия, поворачиваясь к улице. К любопытству добавилось облегчение: убежище поэта осталось позади. Шагая в караульное здание, она размышляла о том, что находится за той дверью, как это может пригодиться в ее тихой войне и хочет ли она сделать тайное явным.
В летние города пришла зима. Опали последние листья, голые деревья подготовились к долгим ночам сна. По улицам молочной дымкой разлились холодные туманы. Маати стал надевать плотные одежды из шелка и чесаной шерсти, хотя и не самые теплые: даже самая злая сарайкетская стужа была мягче северной весны. Иными ночами они с Лиат бродили по улицам, обнявшись для тепла, но и тогда в воздухе редко виднелся парок от дыхания. В Патае, в школе, а потом у дая-кво – бо́льшую часть жизни Маати провел в холодном климате, но постоянная жара Сарайкета его изнежила, и теперь он ощущал холод острее, чем раньше.
Выздоровление Хешая как будто стерло из утхайемских умов память об убитом младенце. В течение следующих ужасающе коротких недель Хешай водил Маати на приемы и пиры, представлял знатным семействам и постоянно давал понять, что Лиат – желанная гостья в его доме. Хай и его приближенные остались недовольны, узнав о послаблении, которое он устроил андату, однако ничем это недовольство не выразили. Пока поэт казался здоровым и не вызывал всеобщего волнения, все было относительно хорошо.
Чайная, в которой укрылись Лиат и Маати, стояла у городской черты. Дома и улицы уходили и дальше на север вдоль берега реки, но лишь здесь старый город пророс кварталами новой застройки. «Она только на словах новая, – отметил Маати, – а на деле ровесница моему прапрадеду».
Они взяли отдельную комнатку едва шире кладовой, со столиком и скамьей, на которую оба уселись. Сквозь деревянное кружево перегородки проникали свет, музыка и аромат жаркого, а сверху висела круглая жаровня, излучая тепло, как маленькое чугунное солнце.
Лиат налила себе горячего чая, и тут же, не спросив, – в чашку Маати. Он поблагодарил и поднес тонкий фарфор к губам. От поверхности поднимался густой терпкий парок, сбоку прислонилась теплая Лиат.
– Он скоро вернется, – проговорил Маати.
Лиат не сжалась, просто замерла. Он хлебнул и обжег губы. Потом не столько увидел, сколько почувствовал, как Лиат пожала плечами:
– Давай не будем об этом.
– Когда он приедет, я так больше не смогу. Я и сейчас половину времени чувствую себя так, будто кого-то убил. Когда он вернется…
– Когда он вернется, мы будем вместе, – тихо закончила Лиат. – Все трое. Я снова стану его девушкой, а ты – другом. И никто не будет одинок.
– Мне в это как-то не верится, – заметил Маати.
– Не все будет просто. Давай оставим этот разговор. Все и так случится слишком скоро, чтобы приближать волнения.
Маати ответил согласием. Впрочем, через миг Лиат вздохнула и взяла его за руку:
– Я не хотела тебя обидеть.
– Ты и не обидела, – сказал Маати.
– Спасибо, что так говоришь.
Перед домом запела женщина или ребенок – голос был высоким, нежным и чистым. Разговоры утихли, оставляя простор для песни. Эту балладу Маати слышал уже много раз – историю о любви потерянной и обретенной, которую сочинили еще в эпоху Империи. Маати откинулся назад, прижавшись спиной к стене, и обнял Лиат за плечи. Голова плыла от избытка эмоций, половину которых он не мог назвать. Маати закрыл глаза и позволил языку древности омывать его, словно морю. Лиат вздрогнула. Когда Маати нагнулся к ней, ее лицо было красным, губы плотно сжаты, а в глазах стояли слезы.
– Пойдем домой, – сказал он, и Лиат кивнула.
Маати вынул из рукава шесть полос меди и выложил рядом на столе – чтобы расплатиться, этого хватит с лихвой. Потом они поднялись, толкнули дверь и вышли. Когда ступили за порог, песня все еще лилась. Луна едва народилась, и улицы тонули в темноте, за исключением перекрестков, освещаемых факелами, и тех мест, где топились печи огнедержцев. Маати с Лиат рука в руке направились на север.