Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 137)

Семай поднял голову и встретился с Маати взглядом. Старший поэт кивнул.

Когда Семай с андатом вошли в комнату для частных встреч, на лице Радаани отразилось полное удовлетворение, как будто одно только присутствие юного поэта отвечало на все важные для него вопросы.

Маати наблюдал.

Семай принял позу приветствия, Радаани ответил.

– Вы хотите со мной поговорить, – тихим, усталым голосом произнес Семай, и Маати видел, чего ему это стоило.

– Ваш старший товарищ поведал мне очень интересную историю, – сказал Радаани. – Он утверждает, что Ота Мати жив и это Идаан Мати организовала убийство своей семьи.

– Да, все так, – подтвердил Семай.

– Понятно. А вы – тот, кто ее разоблачил?

– Да, это я.

Радаани насупился и крепче сцепил пальцы на животе.

– Значит, дай-кво поддерживает Выскочку?

– Нет, – сказал Маати, прежде чем Семай успел ответить. – Мы не занимаем ничью сторону. Мы поддерживаем решение Совета, но это не значит, что мы будем скрывать правду от утхайема.

– Как говорит Маати-кво, – согласился Семай, – мы здесь слуги.

– Слуги, которые весь мир держат за яйца, – хмыкнул Радаани. – Легко высказывать свою позицию в боковой комнате, где никто вас не услышит, Семай-тя. Куда сложнее повторить те же слова перед богами, двором Мати и всем миром. Если я выступлю с этим на Совете, а вы решите, что я не совсем верно передал ваши слова, это может очень плохо отразиться на мне.

– Я расскажу все, что знаю, – сказал Семай. – Кто бы ни спросил.

– Так-так… – протянул Радаани и несколько раз добавил под нос: – Так-так-так…

В повисшей тишине очередной раскат грома сотряс оконные ставни. Улыбка слетела с лица Радаани, но не из-за грома, а из-за чего-то более для него важного.

«Он наш», – подумал Маати.

Радаани хлопнул себя по ляжкам и встал.

– Маати-тя, мне нужно кое с кем посоветоваться, – сказал он. – Вы ведь понимаете, что, соглашаясь, я принимаю на себя значительные риски? И не только я, но и вся моя семья.

– Уверен, Ота-кво оценит вашу смелость, – сказал Маати. – Как показывает мой опыт, он всегда очень добр к своим друзьям.

– Вот и славно, – кивнул Радаани. – После Совета я рассчитываю, что у него их будет как минимум двое. Главное, чтобы он не забыл, что он мой должник.

– Он не забудет. Как не забудет Камау и Ваунани. Сдается мне, значительное число ваших соперников впредь будут заключать сделки с Гальтом на менее выгодных условиях.

– Да, я тоже об этом подумал.

Радаани широко улыбнулся и принял формальную позу прощания, которая относилась ко всем троим – к двум поэтам и андату.

После его ухода Маати снова подошел к окну.

Радаани быстро шагал по улице, слуги с пологом от дождя едва за ним поспевали. Причем утхайемец почти не хромал.

Маати закрыл ставни.

– Он согласился? – спросил Семай.

– Ровно настолько, насколько можно было ожидать. Почуял выгоду для себя и шанс нанести урон соперникам. Это лучшее, что мы можем ему предложить. Но думаю, он с удовольствием возьмется за дело.

– Это хорошо.

Маати опустился на стул, на котором только что сидел Радаани, и вздохнул. Семай положил локти на стол, его губы были плотно сжаты, глаза потемнели. Вид у него был нездоровый. Андат придвинул для себя стул и сел; он был спокоен и, судя по виду, настроен вполне дружелюбно.

– А что дай-кво? – спросил Семай. – Что пишет?

– Пишет, что я ни при каких обстоятельствах не должен принимать чью-либо сторону в процессе преемственности. Снова требует как можно скорее вернуться в селение. Похоже, боится, что, если я приму хоть малейшее участие в придворных интригах, это здорово рассердит утхайем. Ну и под конец долго и нудно расписывает, как привлечение андата к политической борьбе привело к тому, что Империя сожрала сама себя.

– Тут он прав, – заметил Семай.

– Прав или не прав, теперь уже поздно что-то менять.

– Если хотите, можете меня во всем обвинить.

– Нет, я сделал свой выбор, и, думаю, он верный. Если дай-кво считает иначе, мы с ним потом это обсудим.

– Он вас прогонит.

Маати вспомнил свою клетушку, вспомнил, как из года в год выполнял малозначительные поручения дая-кво и старших поэтов. Лиат сотню раз просила его бросить все и уехать из селения, а он отказывался. Теперь, когда его ожидали падение и опала, он слышал ее слова, видел перед собой ее лицо и удивлялся, как мог не понимать тогда того, что так ясно понимает сейчас. Наверное, дело в возрасте. В опыте. Какой-то проблеск мудрости подсказал ему, что любой выбор между миром и женщиной может оказаться правильным.

– Мне жаль, что так получилось, Семай. С Идаан. Догадываюсь, чего тебе это стоило.

– Это ее выбор. Никто не заставлял ее плести заговор против собственной семьи.

– Но ты любишь ее.

Юный поэт нахмурился, а потом пожал плечами:

– Сейчас меньше, чем два дня назад. Спросите через месяц. В конце концов, я поэт. Моя жизнь не принадлежит мне одному. Да, я любил Идаан. И полюблю еще кого-нибудь, придет время. Но вряд ли ту, которая решила перебить своих родных.

– Вот всегда так, – сказал Размягченный Камень. – С каждым из них. Первая любовь самая сильная. На этого у меня были надежды, правду говорю.

– Переживешь как-нибудь, – сказал Семай.

– Да, – дружелюбно согласился андат. – Будет и другая первая любовь.

Маати коротко рассмеялся, хотя все это было невыносимо грустно. Андат пошевелился и не без недоумения посмотрел на него. Семай изобразил жест вопроса.

Старший поэт, пока подыскивал слова, удивлялся умиротворению, какое ему даровала перспектива собственного поражения.

– Ты тот, кем должен был стать я, Семай-кво, и ты гораздо лучше меня справляешься. Мне такое было не под силу.

Идаан крепко взялась за перила и подалась вперед. Все места на галерее у нее за спиной были заняты, в воздухе густо пахло человеческими телами и духами. Люди не сидели спокойно, они ерзали и тихо переговаривались, очевидно морально готовились к какой-нибудь новой атаке на собрание. Идаан обратила внимание, что в моду как у женщин, так и у мужчин вошла вуаль, которая прикрывала голову и шею и заталкивалась под одежды на манер кроватного полога.

Да, осы потрудились на славу, и, хотя в зале собраний не осталось ни одной, страх перед ними никуда не делся.

Идаан глубоко вздохнула и постаралась войти в роль. Она последняя из детей убитого хая. Она жена Адры Ваунеги. Стоя на галерее Идаан должна служить напоминанием всему Совету о том, что Адра теперь кровно связан с древним родом Хайема.

И если такова ее роль, то сегодня она чувствует себя певицей, вышедшей на сцену не в голосе.

Совсем недавно она стояла на этой галерее как хозяйка, ей принадлежал весь зал и даже воздух, которым дышали собравшиеся. Сегодня внешне все так же: семьи утхайемцев за столами в зале, тихое, как шелест листьев на ветру, перешептывание на галереях и постоянное ощущение чужих взглядов. Но воздействовало это не так, как прежде. Словно воздух в зале стал другим. Она не могла понять, в чем причина тревоги.

– Нападение на Совет не должно нас ослабить! – чуть ли не кричал охрипшим голосом Даая, ее новый отец. – Мы не позволим на нас давить! И не свернем с выбранного пути! В тот день, когда вандалы решили надругаться над властью утхайема, мы собирались выдвинуть моего сына, уважаемого Адру Ваунеги, в качестве достойного кандидата на место хая, о котором мы все скорбим. К этому обсуждению мы и должны вернуться.

Собрание зарукоплескало. Идаан мило улыбалась, а сама спрашивала себя: кто из присутствующих в зале слышал, как она в панике выкрикивала имя Семая? Наверняка многие. А тем, кто не слышал, наверняка об этом рассказали. С того дня она обходила стороной дом поэта, но не переставала думать о Семае и тянулась к нему всей душой. Он простит ее, когда это закончится. И все будет хорошо.

Адра посмотрел наверх, и их взгляды встретились, и она увидела незнакомца. Он красив: волосы недавно пострижены, шелковые одежды вышиты драгоценными камнями. Он ее муж, но он стал ей чужим.

Даая спустился в зал. Адаут Камау встал со своего места. Если верен слух, будто ос использовали, чтобы заткнуть ему рот, то ему теперь придется говорить не так, как он собирался говорить в тот день.

Камау встал за кафедру, и на галереях воцарилась тишина. Даже с такого расстояния Идаан видела красный волдырь на лице старика.

– Когда Гхия Ваунани призывал нас воздержаться от поспешных решений, – начал он, – я намеревался выступить в его поддержку. Однако с того дня моя позиция изменилась. Я хочу предложить моему доброму другу Порату Радаани обратиться к уважаемому собранию.

Не сказав больше ни слова, Камау сошел в зал.

Идаан чуть подалась вперед, высматривая зелено-серые цвета семейства Радаани.

Вот он, Порат, уверенно идет между столами к кафедре.