Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 134)

Оказавшись наконец на улице, она словно очнулась от ночного кошмара. Толпа рассеялась и из злобной твари превратилась в обычных людей. Жужжание осталось позади, а крики и проклятья сменились болезненными стонами.

Люди еще выскакивали из дворца, размахивая руками, но многие сидели на скамьях или просто на земле. Слуги и рабы суетились вокруг своих пострадавших или просто перепуганных хозяев, пытаясь как-то им помочь или хотя бы утешить.

Идаан пощупала шею – судя по болезненным бугоркам, укусов было три.

– Это дурной знак, – произнес рядом мужчина в красных одеждах игольщика. – Если кто-то напал на Совет, чтобы не дать старому Камау слово, значит все куда хуже, чем кажется.

– А что такого Камау мог сказать? – спросил спутник игольщика.

– Не знаю, но будь уверен: завтра он не вспомнит, о чем собирался говорить сегодня. Кто-то постарался заткнуть ему рот. Если только дело не в Адре Ваунеги. Возможно, его хотят вывести из игры.

– Зачем же понадобились осы, если старик собирался выступить против Адры?

– Хороший вопрос. Может быть…

Идаан шла по улице; обстановка вокруг была как после драки со множеством участников, но без кровопролития. Люди помогали друг другу перевязывать ужаленные или ушибленные руки и ноги. Рабы приносили компрессы со снадобьями, которые вытягивают яд. Но все разговоры постепенно вернулись к Совету и выборам нового хая.

Шея горела, но Идаан старалась не обращать внимания на боль.

Итак, понятно: сегодня никакое решение принято не будет. Камау и Ваунани специально нарушили ход собрания, чтобы выиграть время. Да, скорее всего, так и есть. Хотя могут быть и другие причины.

Страх Идаан приобрел новую форму, углубился, и сложно было понять, что именно его вызывает. Это как с тошнотой.

Адра стоял у поворота в переулок, прислонившись спиной к стене. Рядом сидел его отец, а девушка-служанка тампоном из мягкой ткани наносила белую мазь на волдыри, взбухшие у старика на руке и лице.

Идаан подошла к мужу. Глаза у него были пустые, взгляд – твердый как камень.

– Могу я с тобой поговорить, Адра-кя? – тихо попросила она.

Адра посмотрел на нее так, будто впервые увидел, глянул на отца и кивнул ей в сторону сумрачного переулка.

Когда шум улицы остался позади, он остановился.

– Это был Ота, – сказала Идаан. – Его рук дело. Он все знает.

– Снова собираешься рассказывать о том, что он все это с самого начала спланировал? Вообще-то, дешевый трюк с осами – жест отчаяния. Он ничего не даст. Разве что наши противники заявят, что это устроили мы, а те, кто точит зуб на наших врагов, укажут на них. В любом случае это ни на что не повлияет.

– Но кто еще мог такое сделать?

Адра нетерпеливо тряхнул головой и повернулся, чтобы пойти обратно на улицу, к шуму и свету.

– Кто угодно. Не вижу смысла ломать голову над всеми загадками этого мира.

– Не будь глупцом, Адра. Кто-то действует против…

Все произошло мгновенно. Уходивший Адра развернулся – и уже через удар сердца стоял к ней вплотную; его лицо исказилось и побагровело от бешенства.

– Как ты меня назвала? Глупцом?

Идаан отступила на шаг и почувствовала слабость в коленях.

– А что, по-твоему, не глупость, Идаан? Бежать в толпе и во все горло звать своего любовника – это не глупо?

– Что? – не поняла Идаан.

– Семай. Наш юный поэт. Ты бежала и звала его по имени.

– Да?

– Все слышали, – сказал Адра. – И теперь все знают. Ты могла хотя бы сохранить это между нами, а не выставлять напоказ перед всем городом!

– Я не хотела, – сказала Идаан. – Клянусь, Адра. Я вообще не сознавала, что со мной происходит.

Отступив чуть назад, Адра смачно сплюнул. Плевок угодил в стену и пополз вниз. Адра не отрываясь смотрел Идаан в глаза, словно провоцируя: давай, накинься на меня с кулаками – или покорись моему гневу.

Ни то ни другое добром бы не кончилось. Идаан окаменела. Она будто смотрела, как ее отец испускает дух, как разлагается его мертвое тело.

– Лучше уже не станет, да? – спросила она. – Все продолжится. Будет меняться. Но лучше уже никогда не станет, будет только хуже.

В глазах Адры промелькнул ужас, и она поняла, что ее слова достигли цели. И когда он пошел прочь, не попыталась его остановить.

«Расскажи мне».

«Не могу».

Семай сидел в кресле, смотрел на голую стену и жалел, что не оставил все как есть.

Первые утренние часы были наполнены такой болью, такими мучениями, каких он еще никогда в жизни не испытывал.

Он сказал ей, что любит. Он действительно ее любит. Но… Боги! Она убила всю свою семью. Она спланировала смерть отца и вдобавок продала хайскую библиотеку гальтам. И ее единственный шанс на спасение – в том, что она любит его, а он поклялся ее защищать. Он дал слово.

– А на что ты рассчитывал? – спросил Размягченный Камень.

– На то, что это все Адра, – ответил Семай. – Что буду защищать ее от Ваунеги.

– Возможно, тебе стоило четче сформулировать вопрос.

Солнце зашло за горы, но дневной свет еще не окрасился в багрец заката. Это был не вечер, а его тень.

Андат стоял у окна к Семаю спиной. Чуть раньше слуга из дворца принес блюдо с жареной курицей и душистым черным хлебом. Есть Семай не мог, и блюдо с нетронутой пищей выставили на крыльцо, чтобы его унесли. Но запахи курятины и хлеба еще витали в доме.

Поэт уже перестал понимать, где борьба у него в голове пересекается с хаосом настоящего.

Идаан. Это все Идаан.

– Ты не мог знать, – сказал андат таким тоном, будто хотел утешить. – И она ведь не просила тебя стать соучастником.

– Думаешь, она меня использовала?

– Да, я так думаю. Но поскольку я – творение твоего ума, нетрудно догадаться, что и ты думаешь так же. Она вынудила тебя дать обещание. Ты поклялся защищать ее.

– Я люблю ее.

– Это делает тебе честь. Иначе получилось бы, что ты обманом заставил ее все рассказать. Если бы она не считала, что тебе можно доверять, то оставила бы все секреты при себе.

– Я правда ее люблю.

– И это хорошо, – сказал Размягченный Камень. – Потому что теперь вся пролитая ею кровь отчасти и на тебе.

Семай подался вперед и случайно опрокинул ногой стоявшую на полу возле кресла пиалу из тонкого фарфора. Недопитое вино разлилось по ковру, но Семаю было все равно, он даже не заметил.

Голова была как будто набита шерстяной пряжей, и ни одна мысль не связана с другой.

Он вспоминал, как улыбалась Идаан, как поворачивалась к нему, как уютно прижималась во сне. У нее был такой тихий голос. А когда спросила, не ужасает ли она его, в этом голосе было столько страха.

Он не мог сказать «да». Ответ застрял в горле, и Семай его проглотил. Вместо этого он сказал, что любит ее, и не солгал. Но и не промолчал.

Андат громадной рукой поставил пиалу на место и придавил мягкой тряпкой пятно на ковре. Семай смотрел, как белая ткань окрашивается в красный цвет.

– Спасибо, – сказал он.

Размягченный Камень принял позу, говорившую о том, что это ему ничего не стоит, и вышел из комнаты. Семай слышал, как он наливает воду в миску и полощет тряпку, и ему стало стыдно. Во что он превратился, если андат о нем заботится? В жалкое ничтожество.

Семай встал и подошел к окну. Скорее почувствовал, чем услышал, что андат вернулся в комнату и стал рядом.

– И что собираешься делать? – спросил Размягченный Камень.

– Не знаю.