Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 118)
Постояв так какое-то время, Маати вытащил из рукава письмо, медленно прочитал от начала до конца и стал мысленно составлять ответ.
«Высочайший дай-кво, надеюсь, Вы простите меня, но ситуация в Мати такова, что…»
«Высочайший дай-кво, уверен, Вам известно, какие развернулись события после отправки моего к Вам письма…»
«Высочайший дай-кво, я при всем уважении обязан…»
«Высочайший дай-кво, что Вы для меня такого сделали, что я должен беспрекословно во всем подчиняться? Почему я соглашаюсь быть слепым исполнителем Ваших пожеланий, если это согласие всегда причиняло мне лишь боль, а Вы продолжаете требовать, чтобы я отвернулся от тех, кого люблю и кем дорожу больше всего на свете?»
«Высочайший дай-кво, Ваше последнее письмо я скормил свиньям…»
– Маати-кво!
Поэт открыл глаза и обернулся на голос. К нему спешил Семай. Молодой поэт даже сбился с шага, и Маати показалось, что юноша напуган. Он даже предположил, что сам может быть причиной испуга, но отмахнулся от этой мысли и принял позу, приглашающую заговорить.
– Ота! – воскликнул Семай. – Его нашли.
«Ну вот, – подумал Маати. – Значит, поздно. Мне его уже не спасти».
– Где? – спросил он.
– В реке. Неподалеку от одного предместья есть излучина, там и обнаружили тело. Его и еще одного мужчины, в кожаных доспехах. Очевидно, сообщника, который помог ему сбежать из башни. Господин вестей приказал доставить мертвых к хайским лекарям. Я сказал ему, что вы совсем недавно видели Оту и сможете подтвердить, что это действительно он.
Вздохнув, Маати перевел взгляд на воробья, который хотел сесть на сук вишни, но сетка помешала, и он стал клевать нити в попытке добраться до желанных ягод.
Маати сочувственно улыбнулся молодому поэту и сказал:
– Раз так, идем.
Во дворе перед палатами врачевания собралась толпа зевак. Стражники в траурных одеждах оттесняли любопытных, но перед Маати и Семаем сразу расступились.
В центре главной, просторной, как кухня, палаты стояли широкие сланцевые столы и медная жаровня, от которой к потолку клубами поднимался дым благовоний.
На столах лицом вниз лежали два голых трупа. Один плотный и мускулистый, рядом с ним на столе – доспехи из черной кожи. Второй тощий, с прилипшими к спине клочками одежды или какой-то тряпки, которой он обмывал свое тело в реке.
Господин вестей, поджарый мужчина по имени Саани Ваанга, и хайский лекарь что-то оживленно обсуждали, но, увидев поэтов, умолкли.
Саани Ваанга принял позу, говорившую о том, что он целиком и полностью к услугам вновь прибывших.
– Я действую от имени дая-кво, – сказал Маати. – Хотел бы удостовериться в том, что Ота Мати мертв.
– Ну, свое он точно отплясал. – Лекарь мотнул головой в сторону тощего трупа.
– Мы польщены тем, что дай-кво проявил к нам интерес, – сказал Господин вестей, проигнорировав грубоватую реплику лекаря. – Семай-тя предложил позвать вас, чтобы вы подтвердили, что это действительно Выскочка.
Маати изобразил позу согласия и прошел в центр комнаты. В нос ударили вонь гниющей плоти и еще какой-то вселяющий тревогу запах. Семай остался в отдалении, а Маати обогнул стол и жестом попросил перевернуть тело, чтобы он мог взглянуть на лицо.
Лекарь взял длинный железный крюк, завел его под плечо мертвеца и надавил. Послышался чавкающий звук, тело приподнялось над столом и перевалилось на спину. Отложив крюк, лекарь поправил руки и ноги утопленника.
Маати оценил состояние трупа. Бо́льшую часть пути покойный определенно проделал лицом вниз. Распухшее лицо обглодали рыбы. Это может быть Ота-кво. Или кто угодно.
На бледной раздутой груди хорошо сохранился нанесенный черной тушью рисунок. Татуировка. Маати потянулся к ней, но вовремя опомнился и отдернул руку. Тушь слишком яркая. А края рисунка слишком четкие. Снова сквозняк заполнил ноздри смрадом тления, и Маати чуть не стошнило, но он не отвернулся.
– Это удовлетворит интерес дая-кво? – спросил Господин вестей.
Маати кивнул и принял позу благодарности, а потом направился к выходу и жестом позвал Семая за собой. Лицо молодого поэта было серым и неподвижным как камень. Маати стало любопытно, приходилось ли этому юноше видеть мертвецов, а если да, то сколько и в какой стадии разложения?
Выйдя из палат врачевания на свежий воздух, они прошли через толпу, не реагируя на вопросы зевак. Семай молчал, пока они не оказались вдали от посторонних ушей.
– Мне жаль, Маати-кво. Я знаю, вы с ним были…
– Это не он, – сказал Маати.
Семай остановился и поднял раскрытые ладони, показывая, что растерян.
Маати тоже остановился, огляделся по сторонам и повторил:
– Это не он. Сходство есть, легко можно ошибиться, но это не он. Кто-то хочет, чтобы мы решили, что беглец погиб, и он хорошо все продумал. Но этот покойник – кто угодно, только не Ота Мати.
– Ничего не понимаю, – проговорил Семай.
– Я тоже. Но говорю тебе: кому-то нужно распустить слухи о смерти Оты, хотя тот на самом деле жив. Они выигрывают время. Возможно, хотят сами узнать, кто повинен во всех этих убийствах, и тогда…
– Мы должны вернуться! Вы обязаны сообщить об этом Господину вестей!
Маати растерянно смотрел на молодого поэта. Лицо юноши раскраснелось, он тыкал пальцем в сторону палат врачевания. Он был вне себя.
– Если так поступим, лишим их преимущества. Нельзя, чтобы узнали…
– Вы ослепли?! Боги! Да это же он! Это все учинил он! Все, в чем его обвиняли! И теперь у нас есть доказательства! Ота Мати вернулся в город, чтобы убить всю свою семью. И вас тоже. У него есть сообщники, которые освободили его из башни. Говорите, он и его сообщники хотят выиграть время? Они спасают ему жизнь! Как только все решат, что он мертв, его перестанут искать и он будет свободен. Вы должны рассказать правду!
– Ота не убивал своего отца. И братьев тоже не убивал. Это сделал кто-то другой.
Семай дышал тяжело и часто, как после бега, но теперь он заговорил тише – похоже, начал себя контролировать.
– Откуда вы знаете?
– Я знаю Оту-кво. Я знаю, на что он способен, и…
– Так он невиновен, потому что невинен или потому что вы его любите? – требовательно спросил Семай.
– Здесь не место…
– Ответьте! Скажите, что у вас есть доказательства, а не одно лишь желание, чтобы небо вместо синего стало красным. Ведь если у вас нет доказательств, значит вы просто слепы и позволите ему остаться безнаказанным. Маати-кво, были моменты, когда я готов был вам поверить. Но сейчас все указывает на Оту, это он устроил заговор.
Маати, чтобы не сорваться и не наговорить лишнего, крепко сжал переносицу большим и указательным пальцами.
Не надо было откровенничать при мальчишке, но теперь деваться некуда.
– Ты злишься… – начал Маати.
Но Семай его перебил:
– Вы рискуете жизнью других людей, Маати-кво. И обосновываете свое право на такой риск только тем, что якобы не можете ошибаться насчет Выскочки.
– О каких людях ты говоришь?
– О тех, кого он еще убьет.
– Ота-кво не опасен. Ты просто не понимаешь.
– Тогда просветите меня.
Эта фраза прозвучала как оскорбление и одновременно как вызов. Маати чувствовал, что кровь приливает к щекам, но при этом пытался разобраться в реакции Семая. Есть какая-то причина для таких сильных эмоций, но в чем она состоит? Эти досада и злость были направлены на что-то, о чем Маати пока не имел представления.
Он смог подавить нарастающее раздражение и сказал:
– Мне нужно всего пять дней. Прошу, поверь мне, и я предоставлю доказательства. Договорились?
Поэт по лицу юноши видел, как трудно тому принять решение. Семай рвался всему городу сообщить о том, что Ота Мати жив. Но уважение к старшим, которое ему внушали с первых дней в школе и на протяжении многих лет, пока он носил коричневые одежды поэта, перебороло это желание.
Маати терпеливо ждал, и Семай наконец коротко кивнул, развернулся и ушел, оставив его одного.
«Пять дней, – подумал Маати и покачал головой. – Что можно успеть за такой короткий срок? Надо было просить десять».
Дождь начался ближе к вечеру. Молния подсветила сине-серые подбрюшья туч, по камням застучали первые капли, а потом словно загрохотали тысячи малых барабанов.
Ота сидел у окна и смотрел, как во дворе появляются лужи и на их поверхности начинают свою пляску белые пузыри. Под порывами ветра и струями дождя сгибались деревья. Небольшие грозы редко длятся дольше полутора ладоней, но в этот раз гроза заставила Оту вспомнить его молодость – стремительную, полнокровную и мимолетную.