Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 117)

Если не Ота Мати стоит за всеми убийствами, значит в городе появился коварный злодей. И если Адра выиграет от своей женитьбы на Идаан не без поддержки поэта, это приведет убийцу в ярость. И даже если убийца – Ота, он все еще может претендовать на трон отца. Возвышение Адры поставит под угрозу его планы на престолонаследие.

– Ты слишком много думаешь, – сказал Размягченный Камень.

– Думать не вредно.

– И до тебя все так говорили, – вздохнул андат.

На церемонии Идаан не оказалось. И в ее покоях тоже. Семай с Размягченным Камнем прошли по садам и павильонам, по дворам, залам и галереям. Траур не заполнял все улицы и башни, как празднования накануне. Сухой ритм похоронных барабанов не проникал в чайные и сады, и о церемонии свидетельствовал только черный, заслоняющий звезды столб дыма.

Семай дважды проходил мимо своего дома в надежде, что там его может ждать Идаан, но тщетно. Она исчезла из города, словно птица упорхнула в ночь.

Старые записи Маати оставил у себя в комнате. Кайин и Данат были забыты. Теперь поэт разложил новые записи на столе в библиотеке. Среди них – списки Домов утхайема, способных выиграть в борьбе за трон хая. Рядом положил брусок свежей туши и новое бронзовое перо. Поставил чайник с ароматным свежесрезанным зеленым чаем. Летний чай в зимних городах.

Маати наполнил пиалу, подул на светлый напиток и в который раз пробежал глазами список имен.

Баараф, который со второй попытки принял извинения поэта, причем сделал это на удивление достойно, считал наиболее вероятным претендентом на трон семейство Камау, ведь они ведут родословную еще со времен Второй империи. Камау богаты и пользуются большим уважением. И что крайне важно, у них неженатый сын двадцати с небольшим лет, активно идущий в гору при дворе.

За ними – Дом Ваунани, не такой богатый и уважаемый, но безжалостный по отношению к противникам. Потом Радаани, они из поколения в поколение налаживали торговые связи со всеми городами и сторонами света и теперь получают долю почти от каждой сделки. Это самое богатое семейство утхайема, но народить побольше сыновей у них никак не получалось, а вот дочерей набралось аж семнадцать. Таким образом, кандидаты на трон хая в этом Доме – его патриарх, единственный сын, который курирует семейную торговлю в Ялакете, и шестилетний внук.

Дальше идут Ваунеги.

Адра Ваунеги подходящий кандидат, и главные его достоинства – молодость и половозрелость, а также то обстоятельство, что он вскоре женится на Идаан Мати. Однако ходят слухи, что у этого семейства недостаточно средств и связей при дворе.

Маати пил чай мелкими глотками и прикидывал, оставить Ваунеги в списке или вычеркнуть.

Один из этих Домов – хотя, конечно, могут быть и другие варианты – организовал убийство хая и смог переложить вину на Оту. Его похитили из башни, и когда траур закончится…

Когда траур закончится, весь город будет праздновать свадьбу Адры Ваунеги и Идаан Мати.

Нет, этот Дом нельзя вычеркивать из списка. Очень уж выгодный союз и по времени просто идеальный.

Все винят в смерти хая Оту. За четыре дня, что прошли с того кровавого утра, когда были убиты хай и Данат, на охоту за преступником отправилась дюжина групп хорошо подготовленных людей. Они прочесывают предместья в поисках Оты и его сообщников, но пока безуспешно.

Маати должен решить эту головоломку до того, как охотники схватят Оту.

Интересно, кто-нибудь догадывается, что Маати единственный во всем городе работает над тем, чтобы охота не принесла успеха?

Если кто-то другой совершил эти преступления… если удастся это доказать… Ота сможет претендовать на отцовское наследство. То есть он сможет стать хаем Мати.

Интересно, как к этому отнесется Лиат?

Маати представил, как она проклинает себя за то, что променяла будущего правителя на полупоэта.

– Маати! – позвал Баараф.

Поэт вздрогнул от неожиданности и забрызгал бумаги. В светлых каплях зеленого чая закружилась черная тушь. Маати принялся их промакивать, а библиотекарь зацокал языком и бросился ему помогать.

– Это моя вина! Ты хмурился, и я подумал, это потому, что заметил меня.

Маати не знал, смеяться ему или нет, и поэтому лишь изобразил позу благодарности, а Баараф стал дуть на сырые листы. Записи почти не пострадали – тушь кое-где растеклась, но все равно поэт помнил, что там было написано.

Наконец Баараф достал из рукава письмо с прошитыми зеленой шелковой нитью кромками:

– Вот, только что доставили. Полагаю, от дая-кво.

Маати взял письмо. В своем последнем письме он докладывал, что Оту обнаружили и передали на суд хая Мати. Ответ пришел быстрее, чем рассчитывал поэт.

Он перевернул письмо и увидел свое имя, написанное знакомым почерком.

Баараф уселся за стол напротив и заулыбался с таким видом, будто ожидал, что Маати перескажет ему содержание. После того как поэт извинился, Барааф явно полагал, что имеет право на подобное поведение. Даже, похоже, решил, что они теперь друзья, а это совсем не радовало поэта.

Маати разорвал нить, вытянул ее и развернул бумагу.

Печать, несомненно, принадлежала даю-кво.

Начиналось письмо с традиционных приветствий и вежливых фраз, и только в конце первой страницы дай-кво перешел к сути.

Теперь, когда Ота обнаружен и передан хаю, твою работу в Мати можно считать выполненной. Предложение снова посвятить Оту в поэты, разумеется, не может быть принято, но твои чувства достойны одобрения. Я весьма тобой доволен, и, поверь, это отразится на твоей дальнейшей деятельности. Существует много задач, которыми ради общего блага сможет заняться человек твоего положения. Все эти возможности мы обсудим после твоего возвращения.

Сейчас нужно, чтобы ты покинул Мати. Я оказал содействие хаю, а твое присутствие в городе только привлечет внимание к тому обстоятельству, что ни сам хай, ни тот из его сыновей, который должен был унаследовать трон, не смогли раскрыть заговор без посторонней помощи. Поэтам не следует ввязываться в разного рода придворные интриги и распри. Это опасно.

И посему я призываю тебя обратно в наше селение. Ты заявишь, что обнаружил наконец цитаты, которые я желал получить, и теперь должен мне их доставить.

Ожидаю тебя через пять недель…

На этом письмо не заканчивалось, но Маати не стал дочитывать, сложил его и убрал в рукав. Баараф, улыбаясь, подался вперед, но Маати безмолвствовал, и библиотекарь нахмурился.

– Ладно, – сказал он. – Если ты считаешь своим долгом умолчать о содержании письма, я уважаю твое решение.

– Я знал, что ты меня поймешь, Баараф-тя. Ты вообще очень рассудительный, деликатный и понимающий человек.

– А вот льстить не обязательно. Я знаю свое место, просто подумал, что ты захочешь с кем-нибудь поговорить. На случай, если возникнут вопросы, на которые сможет дать ответ столь опытный в придворных делах человек, как я.

– Нет, таких вопросов у меня нет. – Маати принял позу благодарности за предложенную помощь. – Письмо касается совершенно других дел.

Затем поэт смотрел на библиотекаря с вежливой улыбкой, пока тот не встал из-за стола, не принял позу прощания и не удалился в галереи библиотеки.

Маати вернулся к своим записям, но уже не мог на них сосредоточиться. Просидев за столом пол-ладони безо всякого толку, убрал бумаги в рукав и покинул библиотеку.

Солнце светило ярко, небо было чистым, но высоко на западе толпились белые облака, и это означало скорую грозу, если не в этот день, то в первые недели лета. Маати даже показалось, что в воздухе пахнет дождем.

Он пошел к своим покоям, а потом еще дальше, в обнесенный стеной сад.

Вишни уже отцвели, начали поспевать ягоды. Кроны защищала от птиц сетка наподобие кроватного полога. Маати прогуливался в пятнистой тени. Боль в животе давала о себе знать все реже, рана заживала.

Конечно, проще всего подчиниться. Дай-кво снова ему благоволит, а что в последнее время дела в Мати складываются далеко не лучшим образом, так это не вина Маати. Он раскрыл Оту – пусть и не благодаря своим умениям – и передал его хаю. Все, что произошло далее, относится к придворной политике, и дай-кво не пожелал бы, чтобы его связали с таким событием, как убийство хая.

Маати может вернуться в селение с чувством выполненного долга, а утхайем пусть продолжает расследование или вовсе о нем забудет. Худшее, что может последовать за отъездом Маати, – это казнь непричастного Оты и восхождение на престол настоящего злодея. Но в мире часто страдают и гибнут невинные, а злодеи остаются в выигрыше. Солнце продолжит вставать на востоке, на смену зиме придет весна. А Маати вернется в селение и займет достойное место среди поэтов. Ему могут даже доверить пост учителя, и он станет давать мальчикам уроки, которые он сам, Ота-кво, Хешай-кво и Семай уже давно усвоили. Это благородное занятие, путь настоящего поэта.

Но Маати не мог подчиниться желанию дая-кво и сам не до конца понимал почему. Почему перспектива отъезда и признание, о котором он так долго мечтал, не привлекают его, почему он предпочел бы остаться в Мати и, рискуя вызвать неудовольствие дая-кво, продолжить расследование?

И любовь к справедливости тут ни при чем, это что-то более личное.

Маати остановился, закрыл глаза и оценил гнев, который закипал у него в груди. Знакомое чувство, как попутчик в долгом путешествии или болезнь, до того затянувшаяся, что стала неотличима от здоровья. Маати не мог понять, на кого именно он злится и отчего глубоко засевший гнев требует поступать так, как ты считаешь нужным, а не так, как тебе указывают.